Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

спор происходил внутри его самого. – По крайней мере при данных обстоятельствах. – Он улыбнулся улыбкой в стиле Содомы, тонкой, духовной и слащавой, и еще раз мотнул своей темноволосой романтической головой. – Эти обстоятельства несколько своеобразны. – Он выражался весьма туманно, не объясняя, в чем именно заключались эти своеобразные обстоятельства, и с таким смущением, точно он стеснялся хвалить самого себя. Беатрисе предоставлялось догадываться, что он держит мисс Коббет из милости. Она преисполнилась восхищения и жалости – восхищения его добротой и жалости к нему, такому беспомощному в неблагодарном мире.

– И все-таки, – сказала она, и вид у нее был воинственный, а слова ее были как резкие удары молоточком, – я не понимаю, почему вы позволяете третировать себя. Я лично не потерпела бы подобного обращения.

С тех пор она пользовалась всяким случаем, чтобы придраться к мисс Коббет и нагрубить ей. Мисс Коббет в ответ огрызалась и язвила. В редакции «Литературного мира» разгорелась война. А Барлеп парил где-то наверху, не принимал участия в битвах, но не совсем беспристрастный, подобно Богу, отдающему предпочтение добродетели, каковую в данном случае воплощала Беатриса.

Эпизод с Ромолой Сэвиль дал мисс Коббет случай позлорадствовать.

– Видели вы этих двух ужасающих поэтесс? – притворно-дружелюбным тоном осведомилась она на следующее утро у Беатрисы.

Беатриса пронзительно посмотрела на нее. К чему это она клонит?

– Каких поэтесс? – подозрительно спросила она.

– Как же, тех двух пожилых дам устрашающей внешности, которых наш редактор пригласил к себе, вообразив, будто это одна и молодая. – Она рассмеялась. – Ромола Сэвиль. Так были подписаны стихи. Звучит романтично, не правда ли? Стихи тоже были весьма романтичны. Но авторши! Боже милосердный! Когда я увидела, что наш редактор попал им в лапы, мне его даже жалко стало. Но, в конце концов, он сам виноват. Писать незнакомым авторам…

В этот вечер Беатриса снова пожаловалась на мисс Коббет. Мало того, что эта женщина утомительна и нахальна – это можно было бы стерпеть, если бы она добросовестно относилась к работе, – но она к тому же ленива. Издавать журнал – такое же дело, как всякое другое. Нельзя вести дело на основе благотворительности. Барлеп снова туманно и нерешительно заговорил о своеобразных обстоятельствах. Беатриса не сдавалась. Разгорелся спор.

– Иногда доброта бывает чрезмерной, – заявила наконец Беатриса.

– Разве? – спросил Барлеп; и его улыбка была такой францискански-прекрасной и вдумчивой, что Беатриса растаяла от нежности.

– Да, бывает, – протрещала она; чем более нежно и по-матерински заботливо относилась она к Барлепу, тем более жестоким и враждебным становилось ее отношение к мисс Коббет. Негодование было, так сказать, подкладкой ее нежности. Когда она не решалась выказывать нежность, она выворачивала свои чувства наизнанку и становилась злобной. Внешне она кипела негодованием, но про себя думала: «Бедный Денис! Ему необходимо, чтобы кто-нибудь о нем заботился. Он слишком добр». Она заговорила. – И у вас ужасный кашель, – сказала она с упреком. Отсутствие связи между этой фразой и предыдущей было только кажущимся. Он слишком добр, о нем некому заботиться, у него кашель – все эти мысли были связаны логически. – Вам необходимо, – продолжала она все тем же резким, повелительным тоном, – растереться как следует камфарным маслом и положить компресс. – Она произнесла эти слова таким свирепым тоном, точно грозила выпороть его как следует и посадить на месяц на хлеб и воду. Так проявлялась ее заботливость. Но какая трепетная нежность скрывалась под этой внешней жестокостью!

Барлеп с большой готовностью позволил ей осуществить свою ласковую угрозу. В половине одиннадцатого он лежал в постели с бутылкой горячей воды. Он выпил стакан горячего молока с медом, а теперь сосал леденец от кашля. Как жаль, думал он, что она не так уж молода. И все-таки для своего возраста она удивительно моложава. Судя по лицу и по фигуре, ей можно дать скорее двадцать пять, а не тридцать пять. Интересно, размышлял он, как она будет себя вести, когда он лаской преодолеет ее страх? Есть что-то непонятное в этих детских страхах взрослой женщины. Какая-то часть ее перестала расти в том возрасте, когда дядя Бен пустился на свой преждевременный опыт. Дьявол Барлепа ухмыльнулся, вспоминая, как она рассказывала об этом происшествии.

Раздался стук в дверь, и вошла Беатриса с камфарным маслом и ватой для компресса.

– А, вот и палач, – со смехом сказал Барлеп. – Я хочу умереть как мужчина. – Он расстегнул пижаму. Грудь у него была белая и упитанная; ребра едва намечались под мускулами; между сосками протянулась полоса темных курчавых волос. – Будьте безжалостны, – пошутил он. – Я готов. – Его улыбка была игриво-нежной. Беатриса откупорила склянку и налила душистого масла на ладонь правой руки.

– Возьмите бутылку, – приказала она, – и поставьте на стол.

Он исполнил.

– Ну, – сказала она, когда он снова лег, и принялась растирать его.

Ее рука скользила взад и вперед по его груди, энергично, деловито. А когда правая рука устала, она принялась растирать его левой, взад и вперед, взад и вперед.

– Вы как маленькая паровая машина, – сказал Барлеп, улыбаясь игриво и нежно.

– Я и чувствую себя машиной, – ответила она. Но это была неправда: она чувствовала себя чем угодно, только не машиной. Ей пришлось преодолеть какой-то страх, прежде чем она решилась дотронуться до его белой упитанной груди. Конечно, эта грудь не была безобразной или отталкивающей. Напротив, она была скорее красива своей гладкой белизной и мускулистой плотностью. Она была как торс статуи. Да, статуи. Только у этой статуи были темные вьющиеся волосы на груди и маленькая родинка, то поднимавшаяся, то опускавшаяся от биения сердца. Статуя жила; и в этом было что-то волнующее. Белая обнаженная грудь была прекрасна; но она была почти отталкивающе живой. Прикоснуться к ней… Она внутренне вздрогнула от страха и рассердилась на себя за свою глупость. Она проворно разогнула руку и принялась растирать. Ее ладонь быстро скользила по смазанной маслом коже. Ее рука ощущала теплоту его кожи. Сквозь кожу она чувствовала твердые кости. Жесткие волосы щекотали ее пальцы, а маленькие соски были твердые и упругие. Она снова вздрогнула, но было что-то приятное в чувстве страха и в преодолении его; было странное наслаждение в той тревоге и отвращении, которые разливались по ее телу. Ее движения были энергичны и равномерны, как работа паровой машины;