Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

– Спасены! – сказала она. – Сюда он не посмеет войти. Мне даже жутко стало: а вдруг он начнет кусаться. Бедняга! Надо будет что-нибудь у него купить. – И она обратилась к приказчику, стоявшему за прилавком.

– Пока ты покупаешь, – сказал Филип, предвидя, что Элинор будет выбирать бесконечно долго, – я схожу за папиросами.

Он вышел на раскаленную улицу. Человек в феске дожидался его. Он бросился к Филипу и схватил его за рукав. В отчаянии он решил пойти с последнего козыря.

– Красивые открытки, – конфиденциально шепнул он, вынимая из внутреннего кармана конверт. – Очень неприлично. Всего десять шиллингов.

Филип смотрел непонимающим взглядом.

– Не говорю по-английски, – сказал он и заковылял по улице. Человек в феске не отставал.

– Très curieuses, – сказал он. – Très amusantes. Moeurs arabes. Pour passer le temps à bord. Soixante francs seulement[33].

Но лицо Филипа оставалось все таким же непонимающим.

– Molto artistiche. – Человек в феске решил перейти на итальянский. – Proprio curiose. Cinquanta franchi[34]. – Он посмотрел на безнадежно пустое лицо Филипа. – Hübsch, – не унимался он. – Sehr geschlechtlich. Zehn Mark[35]. – (Ни один мускул не дрогнул.) – Мuу hermosas, muy agraciadas, mucho indecorosas[36], – снова попробовал он. – Skon bref kort. Liderlig fotografi’bild. Nakna jungfrun. Verklig smutsig[37]. – Филип – явно не скандинав. Может быть, славянин? – Sprosny obraz[38], – льстиво сказал человек в феске. Не подействовало. Может быть, португальский поможет? – Photographia deshones-ta[39], – начал он.

Филип расхохотался.

– Нате, – сказал он, протягивая ему полкроны. – Вы их заслужили.

– Ну как, нашел папиросы? – спросила Элинор, когда он вернулся в магазин.

Филип кивнул.

– И кроме того, я нашел единственный путь для реального объединения в Лигу наций. Единственный общий для всех интерес. Наш зубастый друг предложил мне непристойные открытки на семнадцати языках. Он попросту губит свои таланты в Порт-Саиде. Его место в Женеве.

– К вам две дамы, сэр, – сказал курьер.

– Две? – Барлеп поднял темные брови. – Две? – Но курьер упорно настаивал на том, что их две. – Что ж, проводите их сюда. – Курьер ушел. Барлеп почувствовал некоторое раздражение. Он ждал Ромолу Сэвиль, ту самую, которая написала:

С рожденья мира ласки я познала,

С бессмертными пила любви фиал,

В объятьях Леды лебедя сжимала,

Парис со мной в блаженстве утопал.

И вдруг она приходит с дуэньей! Как не похоже на нее.Две дамы.

Обе двери в его святилище открылись одновременно. В одну дверь вошла Этель Коббет с пачкой гранок. В другую вошли две дамы. Остановившись на пороге, Этель принялась их разглядывать. Одна из дам была высока и необычайно худа. Другая, почти столь же высокая, была полнее. Обе были далеко не молоды. Худая дама производила впечатление увядшей девы лет сорока трех – сорока четырех. Полная дама была, может быть, немного старше, но зато сохранила цветущую свежесть вдовушки. У худой дамы было желтое костлявое лицо, волосы неопределенного цвета и серые глаза; одета она была весьма шикарно, но не по парижской моде, а по более моложавой и легкомысленной моде Голливуда – в светло-серое и розовое. Другая леди была блондинка с синими глазами и длинными серьгами и бусами из ляпис-лазури под цвет глаз. Одетая более солидно и по-европейски, она была увешана не очень драгоценными украшениями, слегка позвякивавшими на ходу.

Обе леди вошли в комнату. Барлеп притворился настолько погруженным в работу, что он даже не слышал, как открылась дверь. Только тогда, когда дамы приблизились к столу, он поднял глаза от бумаги, на которой он что-то с ожесточением писал. И с каким изумленным выражением он это сделал, с каким извиняющимся и смущенным видом! Он вскочил на ноги.

– Ах, простите. Простите, ради бога… Я не заметил. Я был так занят. – Он говорил в нос: у него был сильный насморк. – Так поглощен работой…

Он обошел вокруг стола, улыбаясь своей самой тонкой и самой духовной улыбкой в стиле Содомы. Но про себя он восклицал: «Господи, боже мой! Какие жуткие бабы!»

– А которая из вас, – спросил он, улыбаясь поочередно то одной, то другой, – разрешите узнать, которая из вас мисс Сэвиль?

– Ни одна, – сказала полная дама довольно низким голосом, но задорным тоном и с игривой улыбкой.

– Или обе, если вам угодно, – сказала другая. У нее был высокий металлический голос, она говорила резко и отрывисто, с какой-то головокружительной скоростью. – Обе, и ни одна.

И две дамы одновременно разразились хохотом. Барлеп смотрел и слушал, и сердце у него падало. В какую дикую историю он попал! Они ужасны. Он высморкался, он закашлялся. От их присутствия его простуда усилилась.

– Дело в том, – сказала полная дама, лукаво склоняя голову набок и слегка шепелявя, – дело в том…

Но ее прервала тощая дама.

– Дело в том, – сказала она, выпаливая слова с такой быстротой, что можно было только удивляться, как она вообще успевает их выговаривать, – что мы образовали сотрудничество, комбинацию, почти заговор. – Она рассмеялась острым, пронзительным смешком.

– Да, жаговор, – сказала полная дама, игриво шепелявя.

– Мы две части двойственной личности Ромолы Сэвиль.

– Я играю роль доктора Джекиля, – вставила полная дама, и обе снова захохотали.

«Заговор, – подумал Барлеп со все возрастающим ужасом. – Уж именно что заговор!»

– Доктор Джекиль, alias Рут Гоффер. Разрешите представить вам миссис Гоффер.

– Тогда как я предштавлю вас миштеру Хайду, alias мисс Хигнет.

– Тогда как обе вместе мы представимся вам как Ромола Сэвиль, о чьих скромных стихах вы отозвались так лестно.

Барлеп пожал руки обеим дамам и сказал что-то об удовольствии от встречи с авторами, чьим творчеством он так восхищается. «Как мне теперь от них отделаться? – спрашивал он себя. – Столько энергии, столько силы и воли! Нелегкое это будет дело – избавиться от них». Он внутренне содрогнулся. «Они точно две паровые машины», – решил он. И они будут приставать к нему, чтобы он печатал их гнусные стишки; их непристойные стишки – потому что теперь, принимая во внимание возраст этих дам, их напористость и их внешность, стихи казались ему просто непристойными. «Суки!» – сказал он про