Племянник чародея. Лев, Колдунья и платяной шкаф. Конь и его мальчик. - Клайв Стейплз Льюис

меня в глазах. Я целый день лежала, не вставая с постели, и плакала. Но на следующее утро я встала, умылась ключевой водой, приказала оседлать свою кобылицу Хвин, взяла с собою острый кинжал, что принадлежал моему погибшему брату и был с ним в его последнем походе на запад. И выехала одна со двора.

Я нашла поляну в каком-то лесу, где не было человеческих жилищ, сошла со своей кобылицы Хвин на землю и вынула кинжал. Раздвинув одежду в том месте, где, как я думала, лежит кратчайший путь к сердцу, я вознесла молитву богам, чтобы они позволили мне после смерти очутиться рядом с моим братом. Помолившись, я закрыла глаза и стиснула зубы, приготовившись вонзить кинжал себе в сердце. Но не успела этого сделать, потому что кобылица вдруг заговорила со мною, будто одна из дочерей человеческих. Она сказала мне:

«О моя хозяйка, не губи себя! Пока ты жива, ты всегда можешь надеяться на удачу и счастье, но, умерев, ты станешь подобна прочим мертвецам!»

— Я сказала совсем не так, вполовину не так красиво, — пробормотала Кобыла.

— Тише, сударыня, тише, — остановил ее Бри, который, судя по всему, наслаждался рассказом. — Она излагает события в соответствии с правилами, принятыми у благородных калорменцев. Ни одному сказителю во дворце самого тисрока не сделать этого лучше! Прошу тебя, тархина, продолжай!

— Когда я услышала, как моя Кобылица заговорила по-человечески, — продолжала Аравис, — я сказала себе, что страх перед близкой смертью омрачил мой рассудок и сделал меня подвластной ложным видениям. Я преисполнилась стыда, ибо членов нашего рода смерть всегда страшила не больше, чем укус мошки. Поэтому я снова занесла кинжал, чтобы заколоть себя. Но Хвин подошла ко мне и, протянув голову так, что она оказалась между моей грудью и кинжалом, опять заговорила со мною. Она изложила мне самые превосходные доводы, почему я не должна убивать себя, и осыпала меня упреками, как мать упрекает неразумную дочь свою. На этот раз удивление мое было очень велико, и я забыла, что собиралась убить себя, забыла про Ахошту. И спросила ее:

«О моя Кобылица, кто же тебя научил говорить, подобно дочерям человеческим?»

И Хвин поведала мне то, что, несомненно, известно уже всем присутствующим, — про страну Нарнию, где все животные разумные и говорящие, и про то, как ее похитили оттуда, когда она была еще ребенком. Она рассказала о лесах и реках Нарнии, о ее замках и больших кораблях. И рассказала так прекрасно, что я воскликнула:

«Клянусь Ташем и Азаротом, а также самой Зардинах, Царицей Ночи, — больше всего на свете я хочу побывать в стране Нарнии!»

«О моя хозяйка, — сказала мне Кобылица, — если ты будешь в Нарнии, то тебя ждет счастье, потому что в той стране никто не может выдать девушку замуж против ее воли!»

Мы говорили с нею очень долго, и надежда вернулась ко мне. Я обрадовалась, что не поторопилась убить себя. Мы договорились с Хвин тайком убежать из дома и придумали, как легче всего это сделать. Мы вернулись в дом моего отца. Облачившись в лучшие свои одежды, как на праздник, я принялась петь и танцевать перед своим отцом, а потом сказала, что очень рада замужеству, которое он устроил для меня.

Потом я попросила:

«О мой отец, о блаженство очей моих! Разреши и повели мне отправиться с кем-нибудь из моих девушек в лес, в потаенное святилище Зардинах, Царицы Ночи и Госпожи всех девушек, чтобы перед вступлением в брак, согласно обычаю, сложить с себя служение Зардинах».

Отец отвечал мне:

«О дочь моя, свет моих очей, как хорошо ты это придумала! Конечно же, я разрешаю!»

Покинув покои моего отца, я сразу же направилась к самому старому из рабов, секретарю моего отца, который нянчил меня еще в младенчестве и любил больше, чем солнечный свет. Я взяла с него страшную клятву сохранить в тайне все, что я ему скажу. А потом поведала свой план и стала упрашивать написать для меня письмо. Он расплакался, умолял меня переменить решение, но потом уступил и сказал:

«Слушаю и повинуюсь!»

Он сделал все, о чем я его просила. А я запечатала письмо и спрятала у себя на груди.

— А что было в этом письме? — спросил Шаста.

— Сиди тихо, малыш, — предупредил Бри. — Ты мешаешь рассказывать историю. Что это за письмо, она скажет сама — в нужном месте. Мы слушаем, тархина.

— Потом, — продолжала девочка, — я позвала ту девушку, что должна была сопровождать меня в лес и помогать исполнять обряды в честь Зардинах, Царицы Ночи. Я приказала ей, чтобы она разбудила, меня завтра как можно раньше. Я притворилась веселой, была с ней очень добра и выпила вместе с ней вина. Но в ее чашу я подмешала снадобье, которое, знала, усыпит на всю ночь и на весь следующий день.

И вот, дождавшись, когда все домочадцы моего отца вверились сну, я поднялась и оделась в воинские доспехи моего брата — в память о нем я хранила их в своих покоях. Я зашила в пояс все деньги и драгоценности, какие у меня были, взяла с собою немного пищи, потом спустилась в конюшню, сама оседлала свою Кобылицу и во вторую стражу ночи покинула дом своего отца. Я направилась не в лес, где, по мнению моего отца, должны были исполняться обряды, а на северо-восток, к Ташбаану.

Я знала, что отец не станет искать меня в течение трех дней, будучи уверен, что я в священном лесу Зардинах. А на четвертый день мы въехали в город Азимбалду. Да будет ведомо тем, кто этого еще не знает, что Азимбалда стоит на перекрестке четырех дорог, и оттуда дозоры тисрока (да живет он вечно!) скачут на самых быстрых конях во все концы государства. Великие тарханы пользуются правом пересылать свои вести с гонцами самого тисрока. Поэтому я направилась в Дом Почты в Азимбалде, предстала перед Главою Гонцов и сказала ему:

«О Глава всех Гонцов, вот письмо от моего дяди, тархана Ахошты, к тархану Кидрашу, властителю Калавара. Возьми эти пять полумесяцев и прикажи переслать его по назначению».

И Глава Гонцов отвечал мне:

«Слушаю и повинуюсь!»

А письмо это было поддельное, будто бы написанное самим Ахоштой, и вот о чем:

«Во имя Таша неумолимого и неодолимого!

Тархан Ахошта приветствует тархана Кидраша и