Последнее искушение - Никос Казандзакис

Даже воздух в таверне стал другим. Хозяин забился в угол и, широко раскрыв глаза, смотрел на Иисуса. А тот медленно шел вперед, закусив губу, со вздувшимися на висках жилами. И вдруг раздался хриплый, гневный голос, повергший учеников в трепет: это был не его голос, но голос грозного пророка Крестителя:

– Уходить собрались?

Никто не ответил. Каждый старался спрятаться за спину другого.

– Уходить собрались? – снова грозно спросил Иисус. – Отвечай, Петр!

– Учитель, – сказал тот голосом, в котором была растерянность, – Учитель, Иоанн услыхал в сердце своем твои шаги, и мы собрались уже выйти тебе навстречу…

Иисус нахмурил брови. Горечь и гнев охватили его, но он нашел в себе силы совладать с ними.

– Пошли, – сказал Иисус и повернулся к двери.

И тут он увидел Иуду, который стоял в стороне и смотрел на него своими жестокими голубыми глазами.

– Ты тоже с нами, Иуда? – спросил Иисус.

– Я не оставлю тебя, ты же знаешь. До самой смерти.

– Этого мало. Слышишь? Мало! И после смерти тоже. Пошли.

Из-за бочек выскочил забившийся туда хозяин таверны.

– Всего хорошего, ребята! – воскликнул он. – Хорошо, что все прояснилось! Счастливого пути, галилеяне! Как попадете в Рай – чего вам от души желаю! – не забудьте про вино, которым я вас потчевал! И про головку!

– Даю тебе слово, – ответил Петр с серьезным выражением лица, на котором было огорчение.

Ему стало стыдно, что он солгал со страху, а Учитель, несомненно, понял это, потому как гневно нахмурил брови. «Эх, Петр, малодушный лгун и предатель! – мысленно ругал он сам себя. – Когда же ты наконец станешь человеком?! Когда научишься преодолевать страх?! Когда перестанешь вращаться то в одну, то в другую сторону, словно ветряная мельница?!»

Они все еще стояли у входа в таверну, ожидая, куда поведет их Учитель, но тот неподвижно застыл, слушая доносившуюся из-за Давидовых врат тягостную, заунывную мелодию, издаваемую высокими, надрывными голосами. Это были прокаженные, валявшиеся во прахе и простиравшие к прохожим обрубки своих рук, тихо напевая о величии Давидовом и о милосердии Бога, наславшего на них проказу, чтобы здесь, на земле, искупили они грехи свои и когда-то в грядущей жизни солнцем засияли в вечности их лица.

Скорбь охватила Иисуса, и он повернулся к городу. Лавки, мастерские, таверны были открыты, улицы полны людей. Как спешили, как кричали они, как обильно поднимались над ними испарения их пота! Грозный гул исходил от лошадей, людей, труб, барабанов. Страшным зверем предстал пред ним этот священный город, больным зверем, утробу которого заполняют проказа, безумие и смерть.

Улицы гудели все сильнее и сильнее, люди торопились.

«К чему эта спешка? Куда они торопятся? – подумал Иисус и вздохнул. – Все, все они торопятся в ад!»

Волнение охватило его. А может быть, его долг остаться здесь, в этом человекопожирающем городе, взойти на кровлю Храма и возглашать: «Покайтесь! Пришел День Господень!»?

«О, как нуждаются эти несчастные, запыхавшиеся, снующие туда-сюда по улицам люди в покаянии и утешении беспечных рыбаков и пахарей из Галилеи! Останусь здесь и здесь провозглашу погибель земли и Царство Небесное!»

Не в силах больше скрывать мучившую его боль, Андрей подошел к Иисусу и сказал:

– Учитель, они схватили Крестителя и убили его!

– Не беда, – спокойно ответил Иисус. – Он успел исполнить свой долг. Теперь дело за нами, Андрей.

И, увидав, что глаза старого ученика Предтечи наполняются слезами, добавил, ласково потрепав его по плечу:

– Не кручинься, Андрей. Умирает только тот, кто не успел стать бессмертным. А он успел: Бог дал ему время.

Произнеся эти слова, он почувствовал внутреннее озарение: воистину, все в этом мире зависит от времени, которое дает созреть всему. Если есть достаточно времени, то человеческую грязь внутри себя можно преобразовать в дух и тогда незачем бояться смерти; если же времени не хватило, тогда все пропало…

«Боже мой, – мысленно взмолился Иисус, – Боже мой, дай мне время… Теперь только об одном прошу Тебя: дай мне время…»

Он чувствовал внутри себя еще слишком много грязи, чувствовал себя еще слишком человеком: он был еще подвластен гневу, страху, ревности. Он вспомнил о Магдалине, и взгляд его затуманился. А еще вчера вечером, когда он тайком поглядывал на Марию, сестру Лазаря…

Иисус покраснел, ему стало стыдно, и он тут же принял решение:

«Уйду из этого города, час моего убиения еще не пришел, я еще не готов… Боже мой, – снова мысленно взмолился он, – дай мне время. Время, и ничего больше…»

Он кивнул ученикам и сказал:

– Возвращаемся в Галилею, товарищи. Во имя Бога!

Словно уставшие и изголодавшиеся кони, которые возвращаются к желанным яслям, спешили теперь ученики к Геннисаретскому озеру. Впереди снова, как всегда, бодро насвистывая, шагал рыжебородый Иуда. Впервые за многие годы на душе у него было так радостно. Суровость Учителя, его лицо и голос теперь, после возвращения из пустыни, были очень по сердцу Иуде.

«Он убил Крестителя, – все время мысленно повторял рыжебородый. – Он вобрал его в себя, агнец и лев соединились, стали единым целым. Может, и вправду Мессия есть агнец и лев, как прадавние чудища?»

Он шагал впереди, насвистывая, и все ожидал.

«Нет, не может этого быть. В одну из этих ночей по пути к озеру он отверзнет уста, заговорит и откроет нам тайну: что делал в пустыне, видел ли Бога Израиля, говорил ли с Ним. Вот тогда я и приму решение».

Прошла первая ночь. Иисус молча смотрел на звезды, а вокруг него спали усталые ученики, и только голубые глаза Иуды искрились в темноте: оба они бодрствовали друг против друга, не проронив ни слова.

На рассвете они снова отправились в путь, оставили позади камни Иудеи и вступили на белые земли Самарии. Одиноко стоял колодец Иакова, поблизости не было ни одной женщины, которая набрала бы воды и дала им напиться. Спешно миновали они вероотступническую землю, и вот уже впереди показались желанные горы – укрытый снегами Хермон, ласковый Табор, святой Кармил.

День потускнел. Они улеглись под густоветвистым кедром и смотрели, как исчезает солнце, а Иоанн читал вечернюю молитву.

«Отвори нам врата Твои, Господи! День клонится к закату, солнце садится, солнце исчезает. Мы пришли ко вратам Твоим, Господи, отвори нам. Вечный, мы молим Тебя: прости нас, Вечный, мы молим Тебя: помилуй нас. Вечный, спаси нас!»

Воздух был темно-голубым, небо уже утратило солнце, но еще не обрело звезды и, лишенное убранства, склонилось над землей. В этом неопределенном полумраке белели упершиеся в землю изящные, с длинными пальцами руки Иисуса. Вечерняя молитва все еще