Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

сих пор он ни разу не пытался познакомиться с цветами, этой дымкой красоты, мечтательно поднимающейся из земли в лесах и переулках. Но теперь весна наступила в его собственной душе, и он начал повсюду узнавать детей весны. И по мере того, как ра­дость пробуждающегося мира неудержимо изливалась из птичьих горлышек, весна про­буждающейся души изливалась в мыслях и словах, сплетающихся в ритме и мелодии. Но главная примета, главное воплощение той перемены, которую он замечал в себе, заключа­лась не во всём этом, а совсем в другом: если раньше имя Христа было для него лишь

смутным богословским символом, теперь мысли о Нём и Его словах неизменно сопро­вождали его. Время от времени новый луч света пробивался сквозь облачный ореол, скрывавший Его величие, и любящее сердце Уингфолда всё больше видело в Нём Сына Человеческого, а его жаждущий дух всё больше узнавал в Нём Сына Божьего. Слово сви­детельства почти смешалось с видением: он видел и частично понимал отражающееся в нём Совершенство; узрел лик Божий и остался жив. Всё чаще и чаще ему казалось, будто Он рядом, а иногда, когда Уингфолд бродил в одиночестве в безмолвии летнего вечера, ему чудилось, что в его сердце рождаются мысли откровения, что сам Господь учит его, и он слышит Его слова.

Зачем ему теперь пытать свою душу, следуя неясным, вечно исчезающим тропам метафизики, если всё, что нужно, - это слушать Пророка жизни, Человека, чья жизнь, дела и учение слились в тройственную гармонию или, скорее, были тройственным спектром единственной подлинной белизны? Нужно лишь исполнять Его слова, не отходить от Не­го ни на шаг и прислушиваться к голосу Его Духа - и тогда в нём постепенно и естествен­но раскроется вся истина. Какая философия сможет привести его туда, куда Иисус брал Своих послушных друзей, а именно: в Его покой, превышающий всякий страх и всякую ненависть, где душа его напьётся столь высокого воздуха силы и отдохновения, что он научится любить даже своих врагов - и не такой любовью, которая снисходительно за­крывает глаза на чужие слабости, а настоящей, сердечной, деятельной привязанностью, готовой умереть ради того, чтобы дать врагу истинную жизнь.

Увы, пока он был безмерно далёк от этого совершенства, от этого прекрасного и нескончаемого мученичества во всепоглощающем пламени Бога! С этой мыслью Уинг- фолд ниспал с высот своих размышлений, но приземлился на пружинистые заросли мо­литвы. Когда он вернулся домой, возвышенное сияние пропало, но настроение его разду­мий осталось. Он сел и написал первый набросок нового стихотворения, а закончив его, обнаружил, что задуманная проповедь снова приблизилась к нему, и его духовные чувства вновь способны осязать и слышать её.

Отец, прошу я хлеба - и с колен Не подымусь, припав к Твоим ногам. Меня Ты слышишь, но даёшь взамен Лишь новый голод с жаждой пополам.

Доколь мне плакать о своей судьбе? Исчезла юность в думах о былом. Не только хлебом жив я - и к Тебе Протягиваю чашу за вином.

И дух мой, вечной жаждою томим, К Тебе стремится, правду возлюбив! Настанет день, и за столом Твоим Воссяду я, печаль свою забыв.

И пусть пока я вижу впереди Дожди, ветра и тягостные дни - Не утоляй мой голод, погоди, И в бедном сердце жажду сохрани!

Глава 34. Проповедь для Леопольда

Когда священник поднялся на кафедру, глаза его сознательно отыскали скамью мис­сис Рамшорн. Он увидел Хелен, и в лице её было больше решимости, чем страдания. Ря­дом с ней восседала тётушка, глядя холодно и недружелюбно, словно церковная кошка, готовая броситься на любую приходскую мышь, осмелившуюся пискнуть на свой мыши­ный лад. Баскома видно не было, и Уингфолд почувствовал облегчение: ведь выражение неверия, где бы оно ни отражалось - на туповатой лоснящейся физиономии мэра или на остром, проницательном лице адвоката - словно кость, застревает к горле проповеди, и требуется немалое усилие воли, чтобы не замечать его и, если получится, совсем о нём позабыть. Уингфолд изо всех сил постарался позабыть о миссис Рамшорн и ещё о двух- трёх прихожанах и, когда настало время проповеди, думал только о людских сердцах, их терзаниях и о Том, Кто пришёл призвать их всех к Себе.

- «Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию».

Так, значит, перед тем, как прийти на землю из лона Отца, наш Господь прежде все­го думал о грешниках? Неужели, во всеискупающей нежности Божьего сердца, Его со­вершенная воля объяла тех униженных, обезображенных, осквернённых, изувеченных, чьи ангелы слишком слепы, чтобы увидеть лик своего Отца? Неужели под мерзостной гнилостной грязью былых страстей вечное Слово узнало связанную Психею с покалечен­ными крыльями и замызганными перьями, задыхающуюся в страшнейших мучениях? Правда ли, что Его желание было устремлено к делу Его рук, к детям Его Отца и потому, полный сострадания, Он поспешил ценой страданий избавить сердца, подобные Его серд­цу? Подумать только: чтобы чистота и мертвенная скверна вот так встретились над вели­кой, разделяющей их пропастью закона и нравственности! Друг мытарей и грешников! Подумать только: Он действительно был для них другом, и не отшатывался от них в шо­ке и негодовании, и не подымал в ужасе руки! Ему нужно было только одно: чтобы они больше не грешили.

Как вы думаете, если бы сейчас Он зримо и реально пришёл к нам снова, что за лю­ди столпились бы вокруг Него: респектабельные прихожане или жители трущоб? Я не знаю. Я не осмеливаюсь никого судить. Но то, что церковь привлекает к себе так мало по­пранных и угнетённых - тех, кого привлекал к Себе Иисус и ради кого Он пришёл в мир, - должно заставить нас задуматься, насколько эта церковь похожа на своего Господа. Я не сомневаюсь, что путь к ногам Господа отыщут многие из тех, от кого сейчас гадливо от­вернутся респектабельные прихожане, фарисеи нашего времени и священники, строго со­блюдающие все условности своего ремесла. И, несомненно, именно в религиозном мире такой человек, как Иисус, не имевший богословского образования, родившийся и воспи­танный в семье плотника, в своих проповедях почти не произносивший общепринятых среди духовников фраз и не говоривший особым религиозным языком, но учивший народ вечным истинам веры, надежды и любви с помощью самых простых и естественных форм, встретит главных и, пожалуй, единственных ожесточённых противников своего учения и жизни.

Но разве Господь не призывал к Себе праведников? Разве Он не призывал к Себе честных людей - Иакова, Иоанна и Симона, крепких рыбаков, которые могли выдержать