Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Она вошла, бледная и голубоглазая, с неспокойным, но горделивым видом; явно бо­рясь с сомнениями, но с неким полудоверием в чертах и движениях, с горькими складка­ми возле рта и веками и плечами, опущенными от усталости и печали, и священник по­чувствовал, что готов преклониться перед ней уже из одного сострадания к её полному достоинства горю.

По натуре Томас Уингфолд был более других склонен помогать ближнему, но до сих пор история его детства, отсутствие друзей, уверенности, убеждений, принципов и жиз­ненных целей не давали этой склонности воплотиться на деле. Но теперь, словно бьющая из земли вода, отыскавшая себе русло и мгновенно набравшая силу, эта тяга служить ближнему, до сих пор запертая в душе, властно заявила о себе. Теперь, когда он немного лучше понимал человеческое сердце и умел распознавать за выражением чужого лица прутья клетки, в которой томилась пленённая душа, сердце его загорелось любовью к бес­помощным. И если в этой любви и было какое-то желание стать благодетелем, стремление к власти, тщеславие, гордость от собственного влияния или желание быть главным источ­ником добра и безраздельно править своим маленьким царством помощи нуждающимся, эту болотную поросль в самом скором времени всё равно ожидала бы бесславная смерть, ибо единственное солнце, несущее пшенице жизнь, а плевелам смерть, есть лик Иисуса Христа а Уингфолд с каждым днём всё больше и больше жил в Его присутствии.

И вот в его жизни появилась Хелен, которая нуждалась в помощи больше, чем все другие люди, чья история была ему известна, - даже, пожалуй, больше, чем Леопольд! - и он с уверенностью надеялся, что сможет указать ей верный источник сил и света. Но те­перь, когда она стояла перед ним, измученная, заплаканная и гордая, явно обвиняя его в

жестокости и бессердечии по отношению к своему брату; когда в душе он чувствовал, что его влияние на Леопольда вызывает у неё жгучую ревность, что она не любит и даже пре­зирает его, ему понадобилось сделать над собой немалое усилие, чтобы не напустить на себя вид, соответствующий её нынешнему о нём представлению, но покорно смириться с несправедливостью её суждений.

Однако когда чистым усилием воли он поднялся над своей слабостью и прямо и от­крыто посмотрел ей в лицо, внутри его поднялась новая ревность к самому себе: Хелен стояла перед ним такая прелестная, такая манящая и в десять раз более женственная в сво­ей печали, что ему пришлось строго следить за собой, чтобы малейший интерес к ней как к женщине не вторгся в сферу простого человеческого участия, не выделяющего благо­склонным взглядом ни иудея, ни еллина, ни князя, ни крестьянина - ни даже мужчины или женщины! - а знающего лишь одно человеческое сердце, способное любить и стра­дать. Правда здесь ему помогла его естественная скромность: он смотрел на Хелен как на страдающую богиню, благородную, величественную, прекрасную и не ведающую лишь одной тайны, из которой он, идущий по стопам Освобождённого Прометея, узнал лишь первые строки, прерывистые, но могущественные, и теперь страстно хотел отыскать ка­кой-нибудь способ поведать ей об этом могуществе. Кроме того, чтобы помочь той, кото­рая сейчас взирала на него с далёкой высоты сознательного превосходства, ему придётся убедить её в том, что казалось ей невыносимым унижением! Обстоятельства решительно уберегали его от всякой опасности предложить ей такие уверения в своём сочувствии, ко­торые она сочла бы нежеланными.

Самую лучшую помощь женщине действительно может оказать подходящий муж­чина. Однако не менее верно и обратное, так что мужчине, дерзающему предложить жен­щине помощь, следует поостеречься. Если он не способен призвать её к самому трудному и тяжёлому долгу, лучше ему воздержаться от совета, даже если она просит о нём сама.

Однако Хелен пришла не для того, чтобы просить у Уингфолда совета. Ничего по­добного ей сейчас не хотелось. Она действительно устала от безнадёжной борьбы, и пока на горизонте не мелькнул лучик надежды на возможную помощь кузена, видела перед со­бой лишь мрак неизбежного крушения. Но возродившееся упование на Джорджа вызвало в ней новый прилив негодования на Уингфолда, вторгшегося к ней с тем, что она сочла непрошеным советом. Но несмотря на всё негодование, страх и боязнь, некий внутренний голос упорно твердил ей, что не её кузен, а именно священник сможет вывести Леопольда к тем местам, где растут травы утешения. Поэтому сейчас она вошла в библиотеку с чув­ством замешательства, душевного разлада и неуверенности.

Уингфолд встал, поклонился и сделал шаг или два ей навстречу. Он не стал протяги­вать ей руку, думая, что это может быть ей неприятно, и Хелен не протянула ему свою. Она грациозно наклонила шею и жестом предложила ему сесть.

- Надеюсь, мистеру Лингарду не стало хуже, - сказал Уингфолд.

Хелен вздрогнула. Неужели что-то произошло, пока её не было рядом?

- Нет. А почему ему должно стать хуже? - ответила она. - Вам что-то сказали?

- Нет, ничего; только мне не разрешили к нему подняться.

- Я оставила его с мистером Баскомом, полчаса назад, - сказала Хелен, не желая, чтобы он обвинял её в том, что это она запретила принимать его.

Уингфолд невольно вздохнул.

- Я вижу, вы не считаете общество этого джентльмена полезным для моего брата, - проговорила она с тусклой, почти горькой улыбкой.

- Он не причинит ему вреда. По крайней мере, я не думаю, что вам стоит этого бо­яться.

- Почему вы так полагаете? Ни один священник не может считать воззрения мистера Баскома безвредными, а он ни в коем случае не станет их скрывать.

- Человек, у которого на душе лежит столь тяжкое бремя, как у вашего брата, не станет воображать, что ему стало легче из-за того, что кто-то добавит к этому бремени па­ру-тройку свинцовых слитков. Когда всё хорошо, человек может принять за крылья саван, висящий на его плечах, но когда наступает час нужды и ему нужно взлететь, ошибиться ему будет трудно. Нет, мистеру Баскому не увести Леопольда с верного пути.

Хелен побледнела. Она как раз надеялась, что Леопольда удастся увести с этого пу­ти, по крайней мере, настолько, чтобы он не выдал себя властям.

- Сейчас меня больше страшит не его влияние, а ваше, - добавил Уингфолд.

- И какое же дурное влияние я, по-вашему, способна оказать? - спросила Хелен с ледяной улыбкой.

- Вы хотите, чтобы он повиновался не собственной совести, а вашей.

- А что, моя совесть хуже, чем у Леопольда? - спросила Хелен, но так, будто его от­вет был ей