Заставь меня Не любить. Исповедь - Маргарита Аркадьевна Климова

— Сделаю. Ты сама подписалась под договором и продала себя. Помнишь пункт про непослушание и последствия? — прищурился, с полным превосходством глядя на меня. — Хозяин наказывает рабыню по своему усмотрению.

Я вырывалась, кричала, пыталась сопротивляться, но наши силы были неравны. Немцов очень быстро справился со мной, растянув вдоль столба и приковав по рукам и ногам. Он чересчур аккуратно поправил задранную комбинашку, стянул порванные чулки и надел глухую маску без прорезей для глаз, закрывающую половину лица.

— Игнат, умоляю, не оставляй меня так, — взмолилась, оказавшись снова в темноте, но на обозрение. — Я буду послушной. Что угодно сделаю, только не надо публичности.

— Ты сегодня развлекаешь гостей. Начинай быть послушной.

Его смех отдалялся от меня вместе с шагами, а моё сердце бешено пробивало грудь, учащённо подпрыгивая от страха. Господи. Ещё вчера я думала, что нет ничего постыднее есть с пола на виду у троих мужиков, а неделю назад не могла даже подумать, что буду ползать голышом на четвереньках перед Полиной и Марией. В данный же момент я прислушивалась к тишине и молилась, чтобы Новый год Немцов справлял в одиночестве.

Увы… Мои молитвы не были услышаны. Вдалеке послышались голоса, приближающиеся с каждой секундой. Кожей чувствовала, как помещение заполнялось жаждущим зрелищ народом. На мгновение шум смолкал, натыкаясь на скульптуру в прозрачном одеяние, а потом сыпался удивлёнными комментариями в адрес находчивости хозяина и в мой.

То справа, то слева раздавались тосты, звон бокалов, неразборчивая речь, тихий и не очень смех. От разномастного гула, от страха и стыда кружилась голова, пульсировала кровь по венам, то ли бросая в жар, то ли рассыпая табун леденящих мурашек. Гости ели, пили, желали счастья и благосостояния в следующем году, а я болталась на грани срыва, боясь пошевельнуться и привлечь к себе внимание.

После курантов и запуска фейерверков ситуация резко поменялась. Почувствовала, как меня касаются чужие руки. И если изначально они были мимолётны и, скорее всего, из любопытства изучали порог дозволенности, то, с повышение градуса от спиртного, стали наглыми с прямой, нескрываемой похотью.

Через некоторое время по мне шарило несколько жадных рук, сжимая грудь, залезая под подол комбинации, сжимая ягодицы и протискиваясь между ног. Попытки отстраниться, мольбы отстать, слёзы, стекающие из-под маски, беспомощные рыдания, абсолютно не трогали обожравшихся уродов. За свою истерику я получала шлепки по бёдрам, пошлые обещания разделить на четверых и громкий гогот, привлекающий желающих развлечься.

Последней каплей стало вино, вылитое на грудь, и последующий за струями язык, прошедший от подбородка вниз. Наверное, переизбыток адреналина вскипятил кровь, болезненно ворвался в голову, разрывая все связи с реальностью. Ощущение, что меня накрыло душным куполом. Резко сократилась подача кислорода, гул завибрировал где-то вдалеке, ноги подогнулись, отказываясь держать. Режущая от наручников боль — последнее, что осталось существующим.

Провалилась в сгущающийся мрак, больше не чувствуя себя в этом мире. Кажется, по венам побежала наркота, активирую ту часть мозга, что стимулировала галлюцинацию. Послышался голос папы, где-то сверху донёсся рёв сирены, из яркого пятна света материализовалась мама, такая же красивая и молодая, как на свадебной фотографии с комода в гостиной.

Она погладила по волосам, слегка сжала плечо и пообещала, что всё будет хорошо. Уверила, что я сильная и смогу многое пережить. Поверила ей, улыбнулась, не в силах пошевелить губами и вымолвить хоть одно слово. Будто застыла в какой-то грани, не чувствуя собственного тела.

Мама нежно поцеловала в лоб, помахала рукой и исчезла в мерцающем коридоре, а за ней захлопнулся свет, погружая меня в кромешную темноту.

Глава 11

Я лежала на дне, стянутая путами, видела просвет, но не могла всплыть. Словно придавили мраморной плитой, похоронив заживо. Меня, то бросало в жар, и казалось, я готова была содрать кожу, вздувающуюся пузырями от языков пламени, то втягивало в обжигающий лёд, впивающийся миллионами иголок в тело. Ощутила присутствие кого-то рядом, но как не старалась, приподнять, свинцом налитые веки не получалось.

— Давай, моя хорошая, надо выпить лекарство, — услышала женский голос, и по горлу потекла тёплая горечь, вызывая спазм мышц. — Что же он с тобой сделал, девочка? Лев Владимирович в гробу переворачивается.

— Тебе кто-нибудь позволял рот открывать? — вклинился резкий голос Игната, а следом хлопнула дверь.

— Ты не понимаешь, что творишь, — перешла на повышенный тон Полина. — Поздно будет, когда поймёшь. Ничего не сможешь исправить. Назад такое не откатить. Ира никогда тебя не простит.

— За языком следи, Полин! — прикрикнул Немцов. — Не дай бог скажешь ей хоть слово. Уничтожу! Не посмотрю, что ты, фактически, вырастила меня.

— Я буду молчать. Но не потому, что боюсь тебя, — тихо произнесла Поля, и по лицу с шеей скользнула приятная прохлада от влажного полотенца. — Ирина не выдержит в своём состояние. Ты заигрался, Игнат, перешёл черту. Такое не отмолишь.

— Твою ж мать! Словарный понос? — процедил мужчина, и даже я, не открывая глаз, почувствовала еле контролируемую злость. — Мне не придётся отмаливать. Каждый получил по своим заслугам.

— Но Ира-то что тебе сделала? — всхлипнула Поля, укутывая меня в одеяло.

— Она расплачивается за…

Мне очень хотелось узнать за что плачу я, но, видно, в питьё примешали снотворное, и меня просто выключило, погрузив в спокойную темноту. Там было хорошо, тепло и комфортно. Там не было Игната, ассоциирующегося в данный отрезок времени только с унижением и болью.

Проснувшись, я, наконец, смогла открыть глаза. Странно, но меня разместили не на полу в спальне Немцова, а в моей старой комнате, которую выделяли, когда Лев Владимирович был ещё жив. Те же персиковые обои с белыми завитушками, та же кровать, застеленная весёлым, жёлтеньким бельём, те же кофейные занавески, плотно отгораживающие свет из окна.

Сложно было понять, какое сейчас время суток. Помещение освещали настенные светильники, слегка разбавляющие неоновыми шарами полумрак. Странная тишина, полное отсутствие звуков, будто имение Немцовых вымерло.

Поля позаботилась обо мне в своё отсутствие. На тумбочке стоял стакан с соком, графин с водой и булочки под салфеткой. Есть не хотелось. Только пить. Во рту драло от сухости, как будто я не пила несколько дней. Осушила стакан сока и плеснула туда воды. Никак не могла смыть горечь и избавиться от саднящей боли в горле.

С сарказмом подумала, что хозяин приходил за своим утренним минетом, совсем не чураясь бессознательного состояния рабыни. Смешно, если бы не было так плачевно. Попыталась сползти с кровати, плюхаясь на колени. Шатало по страшному, в голове пульсировало и кружились вертолёты, а зрение мутило от чёрных