Заговор братства - Арно Штробель

кровью простыни. Над ними стояла новая служанка, имя которой Фридрих еще не запомнил. Она держала в руках белый сверток и покачивалась, как будто в такт музыке, которую могла слышать только она одна.

Фридрих медленно подошел. Служанка повернула ребенка так, чтобы он смог увидеть маленькое личико своего сына.

— Великолепный мальчик, Фридрих. Поздравляю!

Фридрих вздрогнул, услышав голос доктора Фисслера, донесшийся справа, из темного угла. Он забыл о враче.

Не отводя взгляд от своего сына, он ответил:

— Спасибо! С ним все в порядке?

— По-другому и быть не могло.

Седой врач, близкий друг Германа фон Зетлера, подошел к молодому отцу и тоже посмотрел на младенца, вытирая руки платком.

— Все так, как и должно было быть. Как же иначе у такого парня?

— Герман. Мы назовем его Герман, как человека, которому я так многим обязан.

— Это кое-кого обрадует. Когда он вернется из Германии?

— На следующей неделе, — ответил Фридрих, нежно погладив сына по головке.

Доктор Фисслер кивнул.

— Твоя жена вообще-то очень храбрая. Мне пришлось принимать роды при ягодичном предлежании, и для Эвелины это было непросто. Она потеряла много крови, но помогала мне до самого конца. Ты можешь гордиться ею.

Фридрих наконец оторвал взгляд от своего сына и посмотрел на врача.

— Ягодичное предлежание? Что это значит?

— Ну, твой сын предпочел ожидать своего рождения, выпрямившись.

Заметив непонимающий взгляд фон Кайпена, доктор снисходительно улыбнулся.

— Он неправильно шел. Ножками вперед. Это могло быть опасно и для матери, и для ребенка.

Фридрих отвернулся от доктора Фисслера и склонился над кроватью. Левой рукой он отодвинул прядь волос с бледного лица жены и поцеловал ее в лоб, на что она никак не прореагировала.

— Благодарю тебя за то, что подарила мне здорового сына, Эвелина, — сказав это, он с улыбкой погладил ее по щеке.

Она что-то ответила, но муж не понял, что именно.

— Что ты говоришь? Я не слышу.

Фридрих снова наклонился, придвинув ухо совсем близко к ее губам. Теперь он смог разобрать то, что она прошептала:

— Я не подарила его тебе. Ты его сам взял.

Через пять дней после рождения Германа фон Кайпена руководитель братства симонитов вернулся из Европы. О цели его визита туда не знал никто, даже Фридрих.

Фон Зетлер приехал в поместье вечером, солнце как раз исчезло за горизонтом, и темнота накрыла землю, как театральный занавес после окончания спектакля. Он передал Фридриху через Жасмин, что хочет немедленно поговорить с ним в своем рабочем кабинете. Когда Фридрих вошел в комнату с мебелью из черного дерева, фон Зетлер сидел, скрестив ноги, в одном из трех тяжелых кожаных кресел, стоявших около столика. Несколько лет назад, войдя в этот кабинет впервые, Фридрих сравнил столик и кресла с тремя медведями, которые окружили белочку.

В руке фон Зетлер держал бокал с коньяком, причем наполнен он был почти до половины. Руководитель братства поднял бокал и указал им на горку в углу. Это был домашний бар, и дорогих напитков там имелось немало.

— Добрый вечер, Фридрих. Поздравляю тебя с рождением сына. Прекрасный мальчик. Я рад тому, какое имя ты ему выбрал. Налей что-нибудь выпить и садись. Нам нужно обсудить несколько важных вопросов.

Приветствие было нетипичным для Зетлера, даже если бы он отсутствовал более долгое время. Он всегда сразу, без предисловий, переходил к делу, и это не зависело от того, видел он тебя пять минут назад или тому полгода.

Тем не менее намек на что-то неординарное был явным.

Тон легкий, но Фридриха, пока он наливал себе коньяк, охватило странное чувство. Возможно, именно сегодня произойдет решающий поворот в его жизни? Он выбрал место справа от Мага — так фон Зетлера за глаза называли многие.

Кресло нельзя было назвать добрым — оно будто хотело загородить и защитить того, кто в нем сидит, от внешнего мира, а потом, когда он расслабится, затянуть в глубины своего мягкого сиденья и там утопить. Такое вот болото. Фридрих чокнулся с фон Зетлером, при этом он пытался разглядеть в его лице хоть какой-нибудь знак. Нечто, что могло подтвердить его чувство. Однако ничего такого не было.

Они отпили по глотку чудесного старого коньяка, и фон Зетлер перешел к делу.

— Причиной моей поездки в Германию наряду с визитами к некоторым нашим друзьям, тем, кто помогает нам финансово, была встреча с одним из моих школьных товарищей. Он главный врач большой больницы в Дюссельдорфе. Я обследовался у него, потому что в последнее время у меня появились сильные боли, которым нет объяснения.

Фридрих подался вперед.

— Вы говорили об этом доктору Фисслеру?

— Нет. Я подумал, что это, вероятно, что-то серьезное, и не хотел, чтобы кто-нибудь из членов братства пришел к мысли, что по состоянию здоровья я больше не могу руководить симонитами. Прошу тебя больше не задавать мне вопросы, пока я не расскажу все.

Фридрих кивнул и поднес к губам бокал.

— Короче, у меня рак. Неоперабельный. Последняя стадия, так сказать. Профессор Дидлер полагает, что мне осталось месяц или два, пока боли еще можно будет терпеть. Потом еще около месяца. При этом я не собираюсь, как ты, безусловно, понимаешь, выдерживать этот последний месяц до конца.

Фридрих несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:

— Мне очень жаль.

Глядел он в пол.

Фон Зетлер коротко рассмеялся и покачал головой.

— Хотя я знаю, что подобное открытие вызвало бы у большинства людей, по меньшей мере, слова сочувствия, я настолько тщеславен, что думаю, ты говоришь правду. Тебе и правда очень жаль. Но нам следует сконцентрироваться на фактах, которые вытекают из этой ситуации. Тебе придется взяться за выполнение своего задания быстрее, чем мы думали. Это значит, что, если повезет, у нас остается восемь недель, — чтобы подготовить тебя к выполнению функций руководителя братства симонитов. Кое-что ты уже знаешь, но в ближайшие дни поймешь, что это только верхушка айсберга. Теперь мы будем проводить вместе день и ночь. Ты будешь есть со мной за одним столом и спать в одной комнате. Причем спать нам придется вряд ли больше четырех часов. Времени у нас нет. Когда я не смогу вставать, ты будешь давать мне обезболивающее до тех пор, пока я не скажу тебе: «Хватит». Потом ты принесешь мне пистолет, мы простимся, и ты оставишь меня одного. Это приказ, и я ожидаю безусловного подчинения, без комментариев. Ты меня понял?

Фридрих долго смотрел на своего наставника, потом медленно кивнул. Он знал: спорить с этим человеком о его распоряжениях не имеет