И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

сковали с отцом тяжелой пятиметровой железной цепью. Надзиратели заставили их встать спиной друг к другу и принялись избивать. Били до тех пор, пока те не бросились бежать в разные стороны со всей мочи. Цепь натянулась, сдавила им горло и сбила обоих с ног. Понимаешь, что это значит?

Он снова не стал ждать ответа Петера. — Обычно все заканчивается с первого раза, но Абдалле пришлось вставать и бежать четырежды, прежде чем у его отца сломалась шея. — Он холодно посмотрел на Петера. — Ты спросил меня, собираюсь ли я убить этих людей, верно?

Иногда под влиянием сильных чувств человек уступает. Так часто случается и тогда, когда чувствуешь неуверенность, и уж точно тогда, когда все остальное бесполезно. Просто смиряешься. В данном случае причин для этого хватало.

Никки отчетливо видела, через какие сомнения проходит Петер, и понимала его. Он ненавидел Рахмана и двух других. От них исходило одно лишь зло. Они не заслуживали ходить по этой земле ни единого дня. И все же. Несмотря на это и на жуткую историю, рассказанную стариком, она знала, что прямо сейчас Петер мог повести себя только одним образом. И она повела бы себя точно так же, в этом она была уверена.

Она посмотрела на него, и он помедлил секунду, словно пытаясь разгадать значение ее взгляда. — Разве эти люди были среди мучителей отца Абдаллы? — спросил он наконец.

У нее перехватило дыхание. Да, она спросила бы в точности так же. Именно так.

Старик проигнорировал вопрос и положил руку на плечо стоявшего рядом мужчины. — Как думаешь, Абабакия, которого ты знаешь, научился милосердию у людей, которые изнасиловали его жену и на его глазах сбросили ее отсеченную голову в ущелье?

Петер с мольбой посмотрел на мужчину со сросшимися бровями: — Разве это были те трое, что лежат там, Абабакия?

— Каждый из нас настрадался, — продолжал старик. — Мы заворачивали своих мертвых младенцев в жалкое тряпье и опускали в могилы. Мы видели, как горят оливковые деревья, за которыми ухаживали поколения наших предков. Нас принуждали вступать в ряды пешмерга — становиться партизанами, а теперь мы стали бездомными, лишенными гражданства изгоями, которых нигде не ждут.

— Но разве именно эти трое в рефрижераторе причинили вам все эти страдания? — снова спросил Петер.

Никки почувствовала, как обжигает палец старика, когда тот указал на нее: — Разве она не свидетельница того, на что способны эти люди?

Курды больше не слушали. Они оттеснили Петера в сторону и взяли его под плотную охрану. Словно совершая ритуал, через который проходили сотни раз, они слили охлаждающую жидкость из машины и облили ею лежащих на полу рефрижератора людей.

Брат Аайеда был единственным, кто застонал.

— Жарко? — буркнул мужчина со сросшимися бровями. — Не переживай, скоро будет прохладно.

Они захлопнули заднюю дверь, проверили генератор, работавший теперь на полную мощность, и проткнули оба задних колеса.

И она, и Петер пытались протестовать, но смуглые мужчины не обращали на них никакого внимания.

Следующий час ушел на то, чтобы дождаться бортового грузовика, погрузить ящики из сарая Фритса Пааува и вывезти их. Никки, Петеру и Диди пришлось изрядно потрудиться на погрузке; лицо Петера было мрачным от досады.

— Мне страшно, — прошептала она, когда они на мгновение остались одни в сарае, придя за ящиками уже в четвертый раз. — Мы ведь трогали эти ящики.

— Думаю, все обойдется, — шепотом ответил он. — Все ящики целы. Уверен, что именно поврежденные ящики или, скорее, химикаты и радиация на самом месте катастрофы погубили тех, кто их собирал.

Она подняла очередной ящик и с сомнением посмотрела на выжженную траву у порога сарая. При первой же возможности не мешало бы принять душ. На всякий случай она сорвала наклейку с одного из ящиков и засунула в задний карман. Так, на всякий случай — как инструкцию на случай, если они все-таки заболеют.

— Что курды сделают с нами потом, Петер?

— Не знаю. Наверное, ничего. У них свои планы на эти ящики.

Они покинули остров колонной и поравнялись с рефрижератором на дамбе как раз в тот момент, когда к нему подошел сгорбленный человечек. Это был тот самый старик, которого Никки видела в пекарне: он упрямо брел, опираясь на трость. Он проделал весь этот путь пешком. Не больше и не меньше.

— Какого черта! — Диди прижался носом к стеклу. — Этот дед вышел с парковки одновременно со мной. Прошло уже несколько часов. Что он вообще тут делает? Здесь же на километры кругом ни жилья, ничего нет.

Она проводила взглядом старика, который с возмущением разглядывал рефрижератор, словно тот перегородил его частную собственность. Он осмотрел генератор и спущенные колеса. И просто стоял так, погруженный в свои думы. Он даже не повернулся к автоколонне, от воздушного потока которой его тело качнулось, когда машины пронеслись мимо.

По мере того как автомобили приближались к материку, фигура старика в зеркале заднего вида становилась все меньше. Наконец, когда его очертания почти стерлись, он повернулся к морю, пристально вгляделся в него, совсем как Никки до этого, покачав головой и поплелся обратно к острову.

«Любопытство — главный источник жизни», — подумала она, глядя в сторону материка.

Через пару километров Никки, Петера и Диди высадили у автобусной остановки.

— Сто одиннадцатый маршрут, — кивнул Абабакия со своими сросшимися бровями. — Отсюда вы прокатитесь на автобусе по живописным местам прямо к Центральному вокзалу Амстердама. Настоящая люксовая поездка для тех, кто больше ни на что не способен.

Он уселся за руль и нажал на газ, а его курдские попутчики рассмеялись так, словно настал праздник, которого они ждали всю жизнь и который наконец наступил.

Глава 47

Пятница не принесла никаких результатов. Он лез из кожи вон, чтобы наскрести денег: за бесценок продавал ценные бумаги, которые уже давно не котировались на бирже, умолял о дополнительном кредите под залог дома, пытался продать машину. И если не считать того, что ему удалось найти агентство по подбору нянь, чтобы присмотреть за Деннисом дома, всё шло наперекосяк.

А теперь наступила суббота.

Марк де Вирес смотрел на свои самозаводящиеся часы «Ролекс» с ощущением, что они впервые подвели его, раз и навсегда остановив время.

Ни Рахман, ни Аайед, ни кто-либо еще из наемников не давали о себе знать уже несколько