Живая мертвая девочка - Элизабет Скотт

Во веки веков.

Аминь.

60

Я возвращаюсь в парк. Джейк, наверное, где-то здесь — прячется в кустах или за деревом. Думает, что что-то устроит, но на самом деле будет просто стоять и смотреть широко раскрытыми глазами, как ромашка. А Рэй разобьёт его, если найдёт.

В темноте плохо видно. Фонари далеко, их свет — слабые тени в туннеле. Я сворачиваю за угол, налево, там где дорожки огибают газоны. Днём трава здесь зелёная, а сейчас — чернильная, тёмная, отражение ночи.

Аннабель здесь. Она упирает руки в бока, как взрослая, голова наклонена набок. Я никогда не была такой маленькой. Никогда.

Я жду, что она начнёт выпендриваться, спросит: «А где мой брат?» — и вздохнёт, как дети во дворе: «Где моя сестра? Где мой брат? Где Гленда/Мария/Шанда/Левонда/Наджари/Теданна?» Рэй иногда наблюдает за ними, украдкой выглядывая в окно, пока я стою на коленях между его ног. Он шепчет, что хотел бы с ними сделать, чему мог бы их научить, как хорошо мог бы их «воспитать».

Но вместо этого она говорит:

— У тебя кровь идёт.

61

Она стоит — чёрные штаны, белая футболка, оранжевые кроссовки (левый шнурок развязан). Кривит рот, как взрослая женщина, которой ей не стать. Рэй не позволит ей вырасти. Не в этом мире. «Никогда не вырастай», — шептал он мне по ночам. «Никогда не вырастай. Оставайся такой, какая ты есть, Алиса. Поклянись, что никогда не изменишься. Поклянись. Хорошо».

Она стоит и смотрит. А я вижу её через пять лет — пустую внутри, с безучастным взглядом, маленькое усохшее существо. Уже не девочка, но и не что-то другое. Совсем неправильная. Но ты ведь не будешь смотреть, правда? Нет, ты отвернёшься. Ты всегда отворачиваешься.

Все говорят, что хотят помочь, но на самом деле никто не помогает. «Он был такой милый», — говорят по телевизору о соседе-убийце. «Он был такой тихий. Мы никогда не думали, что с ним что-то не так».

«Девочка? Мы думали, она его дочь. Он говорил, что она больна, что он делает всё возможное. Он казался таким… нормальным. А она никогда ничего не говорила. Почему она ничего не сказала? Ей нужно было всего лишь произнести хоть слово».

62

— БЕГИ, — кричу я.

Она моргает. Не двигается.

Всего одно слово, говорят они. Но никто бы не услышал. Я могла кричать миллион раз миллионом голосов — и никто бы меня не заметил. Я и кричала. Каждый раз, когда выходила из квартиры, при каждом шаге.

Столько криков — и никто их так и не услышал.

А теперь я наконец сказала это вслух. Говорю. И опять никто не слушает. Даже она.

Рука Рэя ложится ей на плечо. Он уже здесь. Он услышал, что я крикнула. Её глаза расширяются от ужаса, но уже слишком поздно.

Я гляжу как она постепенно осознаёт, какое будущее её ждет.

63

Она кричит.

Я не кричала. Даже не подумала об этом — слишком глупая, слишком испуганная, слишком медленная. Я была в океанариуме, окруженная взрослыми, рядом были мои учителя, оставались считанные дни до дня рождения, у меня был новый блеск для губ и кепка, которая была мне велика, даже несмотря на то, что я убрала под неё все волосы, а потом…

А потом, позже, я кричала, но никто не пришёл. Я кричала и никто не услышал, кроме Рэя. А он говорил:

— О нет, нет, нет, не надо так, — будто собирался прекратить причинять мне боль, но потом продолжал и улыбался, обнажив дёсны и жёлто-белые острые зубы, раскусывая меня до костей.

Она кричит, а Рэй трясёт её, дёргает вперёд-назад и её крик обрывается от шока. Никто никогда так с ней не поступал, это видно. Никто никогда по-настоящему не причинял ей боль, никто не показывал, что такое настоящее страдание.

— Отпусти её, — говорит Джейк, выбираясь из кустов. Так я и думала. Глаза как у ромашки, голос невнятный.

В руке — пистолет.

64

Рэй смеётся. Настоящим смехом — высоким, тонким хихиканьем, от которого я испуганно сжимаюсь. Джейк медленно моргает, он растерян. Это же его мечта, его момент славы, он герой. Он начинает хмуриться. Плохой парень не должен смеяться. Плохой парень должен бояться.

Рэй видит всё это, считывает его мысли, выбивает пистолет из рук Джейка, а затем бьёт его кулаком в челюсть, по носу, разбивает лицо.

Джейк падает на землю. Глаза открыты.

— Люси? — зовет он. — Люси?

Аннабель начинает плакать, пытается вырваться. Рэй наступает на руку Джейка и давит, перемалывая кости. Джейк воет. Аннабель смотрит широко раскрытыми глазами — куда-то и никуда.

Она смотрит прямо на меня и я чувствую, как бьётся моё сердце — тяжёлый, медленный стук в груди. Она видит меня. По-настоящему видит. Мёртвую живую девочку, которой сама скоро станет.

— Пошли, — говорит Рэй. В его голосе что-то новое, странная нотка неуверенности.

Я открываю рот, чтобы вновь закричать: «Беги!» — обращаясь к ней и к себе.

БЕГИ!

Она срывается с места — маленькая, вёрткая, быстрая — и исчезает в кустах. Рэй ругается, хватает меня за плечо, уже без всяких экивоков, резко разворачивает меня, словно мы танцуем. Когти в мясо, зубы в плоть. Мир ревёт, содрогается, как небо во время грозы. Желудок скручивается от боли, будто его разрывают изнутри, жгут молниями. Моё тело дёргается как в припадке, независимо от действий Рэя.

— Глупая сука, — говорит Рэй. Голос безжизненный. В его глазах — моя смерть.

Мир снова ревёт. Его пальцы с силой вцепляются в меня, но вдруг голова резко откидывается назад. Красный цветок распускается на месте правого глаза. Он заваливается вперед, падает, увлекая меня за собой. Кожа, кровь, кости — всё на мне, всё течёт по мне, всё впитывается в меня.

— Алиса, — произносит он. И ещё раз: — Алиса?

Потом он замолкает. Огромная тёмная тяжесть придавливает меня к земле. Туда, куда всё в итоге уходит. Туда, где однажды окажемся все мы. Умрем, чтобы питать собою живых.

— Я сделал это, — хрипит Джейк. Его лицо, странное, размытое, далёкое, он уставился на меня. — Я сделал это. Со второй попытки, но всё получилось. Где, блядь, мой телефон? Звони в полицию, звони маме и папе, звони Тодду и… эй, Люси? Люси? Ты где?

Я хочу спихнуть