Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

них Эдмунд предлагал мне то воду, то сок, то газировку. И каждый раз после этого я засыпал. Просыпался я чаще всего в тёмном сыром подвале, иногда ранним утром на заднем дворе дома дяди, а в ту нашу вылазку на охоту я и вовсе очнулся посреди леса, вдали от места привала. И каждый раз я оказывался всё дальше от дяди Ричарда и Эдмунда. Тогда я считал, что ходил во сне, но сейчас понимаю: Эдмунд всеми силами пытался от меня избавиться. Он надеялся, что я подхвачу в подвале пневмонию или бронхит, закоченею на улице или потеряюсь в Ред-Лейке. Не удивлюсь, если во время охоты он обдумывал, как после снотворного утопит меня в озере или сбросит с горы. Просыпаться всегда было тяжело: тело ломило, голова становилась ватной и вдобавок я совершенно ничего не помнил. Сонный, слабый, трясущийся от холода, я бродил босиком в тонкой пижаме. Как же я радовался, когда Эдмунд встречал меня, пока все в доме спали: отводил меня в ванную, помогал принять душ, почистить зубы, затем накидывал на меня большое махровое полотенце. Эдмунд всё причитал, что я хожу во сне, и однажды точно потеряюсь, и что лучше не рассказывать дяде, ведь это его сильно расстроит. После подобных пробуждений я всегда долго и тяжело болел. В такие дни двоюродный брат был даже заботливее обычного. Знал бы я, что он главная причина всех моих кошмаров и недомоганий…

– Мефис упорно доказывает, – деловито заговорил Ирвин, вырвав меня из пучины мыслей, – что мы все живём в эпоху фальшивого поколения.

– Не преувеличивай, – усмехнулся Мефис. – «Упорно» – слишком громкое слово.

– Я бы сказал, что «упорно» – это ещё недостаточно ёмкое слово для твоего пылкого заявления, – ответил Ирвин и обратился ко мне: – Ты сюда за своим ирландским сидром пришёл?

– Что за фальшивое поколение? – спросил я.

Со дня нашего знакомства я игнорировал все его насмешки в адрес моих вкусовых пристрастий, особенно если дело касалось сидра.

– Мы выдаём себя за тех, кем не являемся, – объяснил Мефис.

– Разве не в этом суть социума? – уточнил я. – Казаться лучше, чем ты есть.

– Надо быть хуже, чем ты есть, – произнёс Мефис.

– В этом нет смысла, – с раздражением выдал я. – Звучит как претенциозное дерьмо.

Ирвин разразился громким приятным смехом.

– Так уж и быть, за это я куплю тебе бутылку первоклассного ирландского сидра. Угощу «Балмерзом», – вдруг сказал он, хлопнув меня по плечу. – Хоть мне он не нравится, но уверен, что тебе зайдёт. Я куплю тебе всё, что ты захочешь, если будешь каждый раз осаждать Мефиса в его попытках создать очередное «новое ви́дение»[20].

– Не сравнивай меня с Карром. Мне ближе Берроуз. Я, в отличие от Карра, готов рычать[21], – возразил Мефис. – А если потребуется, то и нападать.

– С бойскаутским ножом, как и он?

– Могу и голыми руками.

– Это всё ещё не имеет никакого смысла, – вклинился я, чувствуя, что от их разговоров мне становится только хуже.

– Ни в чём на самом деле нет смысла, Марло, – спокойно ответил Мефис. – Мы можем взять любую ситуацию, предмет, понятие и наделить его смыслом. Или, наоборот, сделать вещь бессмысленной.

– По поводу твоего «нового ви́дения». Я уверен, что создать его уже невозможно, – между тем заявил Ирвин. – Всё это будет сто раз переработанный шлак из основ всех философских течений и концепций.

– А может, я хочу, чтобы люди не только «видели»? Не будет никакого «нового ви́дения». Как насчёт… – он задумался и произнёс: – «Мефистофелева признания»?

– Что это? – спросил я, борясь с комом тошноты в горле. Меня знатно мутило. Я старался сконцентрироваться на том, о чём они говорят, но давалось с трудом.

– Я хочу, чтобы люди исследовали своих демонов. Не отрицали их, не пытались заглушить. Им надо дать голос, их необходимо признать, – деловито пояснил Мефис. – Говорят, возлюби ближнего своего, но кто ближе тебе, чем не твой внутренний демон?

– Попахивает юнгианством. Возлюби демона своего? – шутливо уточнил Ирвин.

– Именно, – согласился Мефис и с сомнением добавил: – Но, может, и не так высокопарно.

– Почему это звучит как название к чернушному низкосортному дарк-роману? Моя матушка – поклонница этой чепухи.

– Ирвин, у тебя потрясающая способность в двух предложениях оскорбить меня, моё признание, литературный жанр и свою матушку.

– Благодарю. – Ирвин шутливо поклонился. – Это сплошная импровизация.

Признать своих демонов? Ребёнок и Эдмунд в моей голове – демоны? Я не мог их заглушить, как бы ни старался.

– Каким образом дать им голос? – нахмурившись, спросил я.

– Есть законный способ – творчество, – подсказал Ирвин, затягиваясь сигаретой.

– И есть незаконный – насилие, – подхватил Мефис. – Предпочитаю оба варианта.

– За второй можно присесть далеко и надолго.

– Да брось. В последние годы даже за первый уже сажают.

– Но ты не може… – начал было Ирвин.

– Всё движется из плоскости от «немыслимо» до «нормы» и обратно, – перебил его Мефис. – Окно Овертона качается без устали, словно чёртов метроном. Скоро любое творчество встанет на ступень «немыслимо». Мы будем творить по чёткому заданию сверху. Свободное творчество превратится в инакомыслие, и за это нас всех дружно без суда и следствия отправят в Гуантанамо.

– Эта тюрьма для террористов, – закатив глаза, возразил Ирвин. – Нам туда не светит.

– А разве инакомыслящих не могут в будущем приравнять к террористам? Вполне, – авторитетно утверждал Мефис. – Слушай, каких-то шестьдесят лет назад здесь, в Вирджинии, за межрасовые браки можно было сесть. А в девятнадцатом веке было вполне нормально делать посмертные фотографии детей. Сейчас первое легально, а второе – под запретом. Если ты, конечно, не криминалист.

– О, не начинай. Только не эти твои фотографии. – Ирвин обратился ко мне: – Он показывал тебе свою коллекцию? У него сотни фотографий настоящих умерших детей. Те самые фотографии, что делали в девятнадцатом веке.

– И в начале двадцатого, – гордо добавил Мефис.

– Звучит… – Я замялся, не зная, какое слово подобрать.

– Интригующе? – подсказал Мефис.

– Скорее тошнотворно, – проговорил Ирвин.

– …противоречиво, – наконец ответил я.

Ирвин точно описал моё состояние. Тошнота меня не отпускала.

Докурив, Мефис потушил сигарету о стену паба. Окурок он точным движением забросил в мусорное ведро,