Ковчег Иуды - Андреас Грубер

— Не выйдет. Он был со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра в Штирии: ставил музыку в ночном клубе. Если это правда, его видели сотни людей. Алиби — бетон. Кемпен проверяет.

— Что ещё?

— Я подняла звонки с телефона Сабины в ночь убийства. Был один разговор — с неким Мартином Гойссером. Вам знакомо это имя?

— Должно быть?

— Местный парень. Примерно её ровесник.

Гойссеров в округе могло быть сколько угодно; ни одного лица к имени у Кёрнера не привязалось.

— Записал. Завтра займёмся. Ещё что-нибудь?

Она пожала плечами и сразу поморщилась. Кёрнер заметил выпуклость под плечом свитера: наплечника не было, проступали контуры повязки.

Марля напомнила о вчерашней перестрелке, и мысли пошли цепью: предохранитель — рукопашная — выстрелы — раненый сотрудник — захватчик в коме — адвокат — пресса — дисциплинарка — суд — отстранение… одним словом, всё летит к чёрту. И держится — на этом деле.

Он отогнал это и снова слушал Бергер. Она рылась в бумагах и говорила ровно, по-деловому, будто так проще не сорваться.

— …свидетелей нет. Никто не видел, как Сабина шла от дома родителей к бару. Я обошла все дома вокруг — ноги стёрла. С тех пор как я здесь, я на телефоне. Записала сотни звонков, первые несколько десятков наводок свела в список. Одна я бы утонула, но Кемпен и Малик из соседнего кабинета помогли всё перелопатить и отсеять. Десятки «признаются», но все говорят про удушение — мы сразу их вычеркнули. Настоящего среди них нет. Никто не хвастался тем, что ударил девочку ножом в спину.

Ножом в спину… Ещё несколько часов назад он был в этом уверен. Но если Сабриски права, то и этого не было.

На самом деле они искали того, кто разорвал девочку изнутри и переломал ей позвоночник. В памяти всплыло чужеродное тканевое вкрапление в ране: усиленное деление клеток, способность к самовосстановлению. Кёрнер промолчал: Бергер и так была перегружена, отчёт Сабриски она прочтёт достаточно скоро.

— А у вас? — спросила она, не поднимая головы.

Кёрнер уронил ручку на коврик.

— Дело ненормальное. Филипп и Сабриски уверены: это не умысел, а спонтанный срыв. Что-то вышло из-под контроля.

— Не верю, — отрезала Бергер, и в её голосе слышалась не злость, а усталое сопротивление.

— Некоторые результаты на это намекают, — сказал он, — но я тоже не очень верю в аффект. Если такое можно было предугадать, значит, к этому готовились.

— Убийство не предугадывали. Сказали только: под утро случится что-то ужасное.

— Господи… вы говорите как Сабриски.

Неужели он один видит здесь расчёт? А если ошибается? Если это просто чудовищная случайность — или работа психа, который бьёт наугад? Но как объяснить такую рану?

— И ещё. Сабриски не смогла назвать орудие убийства, — продолжил он. — Рана возникла иначе.

— Иначе — как?

— Она не знает, — соврал Кёрнер. — Ждёт результаты из Инсбрука. Но они с Филиппом считают, что действовали трое.

Бергер подняла брови.

— Трое? С чего они взяли?

— Всё в материалах. Судмедотчёт Сабриски, отчёт Филиппа, протокол осмотра места, рисунки, схемы, фото и показания, которые собрали жандармы с поста в Нойнкирхене.

— Вы это уже читали?

— Ещё нет. Я только что из отдела криминалистов. А до того был в Кирлинге у журналистки… Всё плохо: она в отключке. Этот бездарь сельский врач вколол ей галдол — она глаз открыть не может. А мне нужна была минута. Одна.

Он сжал кулак и ударил по ладони.

— Она могла сказать, что за штука была у девочки в спине. И правда ли их было трое или один. Это бы сдвинуло дело.

Он перевёл дыхание и добавил тише:

— И я сам хорош. Надо было сначала говорить с ней, а потом ехать на место.

— Успокойтесь, — сказала Бергер. — Очнётся — будет у нас свидетельница. А пока остаётся только это.

Она посмотрела на гору папок — кривую башню на столе.

— Вы правы.

Кёрнер опрокинул стопку, разложил папки и одну за другой сдвинул их по столу к Бергер.

Она взяла первую.

— Давайте вникать.

Кёрнер поднялся.

— Вам тоже кофе?

Через час они как минимум трижды перечитали протокол вскрытия и остальные материалы, исписали поля пометками и перекрёстными ссылками, свели даты, прикололи фотографии к пробковой доске и составили список вопросов — такой длинный, что он казался бесконечным.

После восьми вечера они дозвонились до начальника строительного управления Нойнкирхена, подняли его с дивана, отправили в кабинет и попросили выслать по факсу из кадастровой папки несколько планов участков Грайна-ам-Гебирге прямо в отделение.

По этим планам они набросали схему деревни, вымерили расстояния между ключевыми точками, прикинули время в пути и собрали несколько вариантов хронологии.

Сценарий убийства они прокрутили в голове добрый десяток раз — каждый раз иначе, — но ни одна версия не сходилась так, чтобы факты стыковались без зазоров и объясняли друг друга. Одно упиралось в другое, а к финалу вопросов становилось больше, чем ответов.

На столе теснились пустые картонные стаканчики. Кёрнера гудело от кофеина; кровь тяжело стучала за виском, и он уже знал: ночью не уснёт. Он встал и приоткрыл окно. Свежий воздух вздул занавеску. Кёрнер посмотрел на часы.

— Полдесятого.

Бергер откинулась в кресле и вытянула руки, будто пыталась расправить затёкшие плечи.

— Я просмотрела все отчёты — почти ничего пригодного. На теле ни одного отпечатка. Филипп на пути отхода — через чёрный ход бара — следов не нашёл. Жандармы в радиусе километра тоже.

Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и тут же собралась.

— А самое дикое — протокол Сабриски: чужеродные органические фрагменты в ране и повышенная клеточная активность ткани… Это не ложится ни в одну схему.

— Знаю, — сказал Кёрнер.

Он смотрел на листы на доске и на её пометки. Чем дольше бьёшься о стену, тем меньше замечаешь всё остальное.

— Мы застряли.

Он сгреб бумаги со стола, сложил на комоде плотной стопкой.

— В сторону. Забываем протоколы. Начинаем с нуля. Что вы узнали о Сабине Крайник — не по документам, а по людям?

Бергер потянулась к блокноту, но тут же остановилась.

— Хорошо. По памяти.

Она чуть выпрямилась.

— Она была музыкальной. Любила мюзиклы. На школьных постановках почти всегда брала главные роли. Два раза в неделю после