Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Она сделала паузу.

— После четвёртого класса спортшколы хотела перейти в музыкальную и взять вторым инструментом фортепиано. Денег не было. Родители хотели, чтобы после девятого она пошла в ученицы — чтобы потом продолжить бойню.

Бергер посмотрела на фотографию Сабины на доске.

— Она бы не согласилась. Не её жизнь. И я её понимаю.

Кёрнер молчал.

— Иногда каталась на роликах, но весной сломала ногу и больше их не надевала. Почему оказалась в спортшколе, я так и не поняла. Спорт был не её: ни лыжи, ни коньки, ни аэробика, ни велосипед — ничего.

Она едва заметно улыбнулась.

— Зато рисование, поп-музыка, книги. По книжной полке видно: ей бы в гимназию. Гессе, Кафка, Шницлер, Дюрренматт — читала запоем. И писала стихи — обычная подростковая лирика, сердце-страдание.

— С местными почти не общалась? — спросил Кёрнер.

— Почти. Большинство ребят ездили в Швец, в ближайшую школу, а не в Нойнкирхен.

— Швец я знаю, — сказал он сухо.

Бергер кивнула.

— В деревне Сабина не была ни любимицей, ни изгоем. Никаких войн, врагов, драк. Кому это могло быть нужно? Кто мог на такое пойти? Понятия не имею.

Она пожала плечами.

— Единственный хилый мотив: она не хотела ни в церковный хор, ни на бойню родителей. Смешно, но больше ничего. Убивать из-за такого — абсурд.

Кёрнер медленно кивнул.

— Какой бы ни был мотив, кто-то о нём знал и слил газете анонимную наводку. Этот человек либо убийца, либо рядом с ним. Значит, есть тот, кто не молчит.

— Или кто молчит слишком хорошо, — тихо сказала Бергер. — И в деревне, и в школе в Нойнкирхене.

Кёрнер посмотрел на неё внимательнее.

— Дневник?

Криминальный психолог невесело усмехнулась.

— Дневник… Стихи о тоске, любовь-смерть-страдания, «зелёные» лозунги, сочувствие слабым, злость на несправедливость. Стандартный набор. Много «глубины» — и ни одной конкретной зацепки.

Она помедлила.

— Один мальчишка там постоянно: Мартин. Она, может, и сама ещё не поняла, но я уверена — была в него влюблена.

— Мартин — и дальше? — спросил Кёрнер.

— Только Мартин. Без фамилии. И это единственный человек в деревне, с кем она была по-настоящему близка.

— Вы уверены, что он из деревни? — спросил Кёрнер. — Может, школьный друг.

— Вряд ли. Она писала, что он интересовался гряйнской хроникой и часто сидел в церковном архиве.

Кёрнер прикинул.

— Не тот ли это Мартин Гойссер, которому она звонила накануне?

Бергер потёрла переносицу.

— Вполне возможно.

Кёрнер взглянул на часы: без четверти десять.

— Завтра поговорим с ним. Что ещё?

— Да… — Бергер чуть оживилась. — Светлые пятна на обоях — от рамок. Раньше там висели фотографии Карины и Матиаса Крайник, старших брата и сестры Сабины.

Кёрнер поднял брови.

— Вы о них не говорили. Где они?

— Мертвы.

Она вытащила два листа из пачки.

— Справки о смерти оформил деревенский врач.

Конечно, подумал Кёрнер. Доктор Вебер.

— Я взяла копии в общине. Оба — «сердечная недостаточность».

Она протянула листы. Копии были бледные, но подпись Вебера он узнал сразу — такую же видел на свидетельстве Сабины. Почерк был длинный, острый. Мальчик умер 17 августа 1999 года, девочка — 11 октября 2001-го. Диагноз: сердечная недостаточность.

— Потерять двоих детей подряд, а через два года — третьего… — пробормотал Кёрнер. — И ещё так.

Его скрутило внутри. Если бы он знал про старших детей, он бы не говорил с родителями так холодно. Он смотрел на документы, словно в них можно было увидеть причину.

В левом верхнем углу шли анкетные данные, а на месте даты рождения — бледно-серое пятно.

— Вы сами делали копии? — спросил Кёрнер.

— Нет. Фрау Лусак. Очень приятная женщина. А что?

— На обоих документах дату рождения замазали корректором.

Бергер уставилась на него.

— Сколько им было лет? — спросил Кёрнер.

— Секунду… у меня записано.

Она нашла пометку.

— Матиас родился в восемьдесят пятом, Карина — в восемьдесят седьмом.

Кёрнер мгновенно прикинул.

— Четырнадцать. А числа?

— Матиас — семнадцатого августа, Карина — одиннадцатого октября.

Бергер побледнела.

— Они умерли в свой четырнадцатый день рождения, — сказал Кёрнер. — Как и Сабина.

— Не так… жестоко, — тихо сказала Бергер. — Но совпадение слишком точное.

— Я в совпадения не верю. Похоже, у нас впервые появилась настоящая зацепка.

Он пожевал нижнюю губу.

— Что вы узнали о родителях?

Бергер потянулась к блокноту и тут же убрала руку.

— По ощущениям, — напомнила она.

Кёрнер коротко кивнул.

— Берт Крайник — высокий, крепкий, в синем мясницком фартуке. Марга — маленькая, полная. Оба работяги. У него почти двадцатичасовой день: начинает в пять утра и заканчивает ночью, включая выходные. Свободен только по понедельникам; тогда его чаще всего видят в трактире «Браунер Фюнфендер» за картами.

— Времени на дочь почти не было. И отношения, похоже, были холодными: в дневнике она отца не упоминает ни разу. С матерью — ближе.

Бергер запрокинула голову, вспоминая.

— Марга ведёт хозяйство и помогает на бойне. Поёт в церковном хоре, известна тортами, печеньем и «кардинальными» пирожными. На праздниках печёт на весь посёлок; выручка идёт добровольным пожарным. Для такого места у них отличное депо и две машины. Мужчины почти все в дружине, и на соревнования Грайн выезжают сильной командой. Берт в ней не состоит.

— Командир? — спросил Кёрнер.

— Некто Хек…

— Вольфганг Хек. Я так и думал.

Бергер продолжила:

— Жители производят впечатление сплочённых: общества старые, крепко сшитые. Но Крайники не «звёзды» деревни. Соседи ничего плохого о них не говорят: женщина приветливая, отзывчивая, мужчина — угрюмый одиночка, которого вне дома видят только в трактире. Долгов нет, судимостей нет — почти образцовая семья.

Она осеклась.

— Но как вспомню разговор на кухне… до сих пор мороз по коже.

— Родня? — подсказал Кёрнер.

— У Берта три брата в деревне. Марга в девичестве Веграмер, у неё четверо братьев и сестёр; старший брат уже умер. Обе семьи — старожилы, «коренные гряйнцы».

Бергер подняла глаза.

— И они действительно родственники.

— Вы проверили? — спросил Кёрнер.

Она кивнула.

— Слухи верны. Бабушка Сабины по материнской линии была Крайник и вышла замуж за Альфреда Веграмера. Берт и Марга — двоюродные брат и сестра.

— Господи… — Кёрнер закрыл