Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Вообще-то он уже давно мог бы перебраться в квартиру в новостройке. Но здесь ему было по-настоящему хорошо, и за последние годы он вложил в свое жилье целое состояние, со вкусом обустроив комнату за комнатой.

Лучшего убежища он бы не нашел. Вид на парк значил для него не меньше, чем редкостная тишина в доме, где, кроме него, жили лишь пенсионеры, вдовы и немощные старики. Никакой крик, никакой топот на лестнице не выдергивали его из сна, за стеной не гремела стереосистема, во дворе не визжали подростки. Для отдыха это было почти идеальное место.

Он отпер дверь и вошел. В лицо ему пахнуло холодным сквозняком.

Черт.

Он стремительно пересек прихожую. Дождь барабанил по неплотно прикрытому кухонному окну. Утром он забыл его закрыть. Стена и подоконник намокли, а на полу уже растеклась лужа.

Он выдернул из ящика кухонные полотенца и бросил их на пол.

На кухне до сих пор царил позавчерашний беспорядок: немытая посуда, раскрытые кулинарные книги. Тогда он готовил лазанью — не из покупных листов, а из собственноручно вытянутого штрудельного теста.

Готовка была одним из немногих занятий, в которых он действительно мог отключиться. Кроме нее, у него оставались только бег и тренировки на мешке, но в последний месяц он все это забросил. Отсюда — раздражительность, зажатая шея, легкая головная боль. И все же сейчас он был не в силах заставить себя заниматься.

В гостиной он включил телевизор, приглушил подсветку в стеклянных витринах и зажег ароматическую палочку. Воздух сразу наполнился мягким, успокаивающим запахом.

Он стянул мокрый свитер, затем снял футболку. Ожог, начинавшийся на тыльной стороне кисти, тянулся через всю руку до самого плеча. Розоватая, пятнистая кожа казалась дубленой. Боли он не чувствовал, но одного взгляда было достаточно, чтобы у любого сжалось сердце и отозвалось тянущей фантомной болью.

С обнаженным торсом он опустился на диван. Выключил мобильный и бросил его рядом, на подушку. По дороге домой он сообщил Корен о первых результатах по делу Крайника, и, судя по всему, она осталась более или менее довольна. Этой ночью разговоров больше не будет.

Он перевел взгляд на синий полутораметровый мешок, висевший посреди гостиной на металлическом креплении и в который раз напоминавший о тренировках по тхэквондо. Он знал, что заниматься необходимо, но решил отложить это до завтра. Сегодня он уже ни на что не годился.

Голос ведущего новостей смолк. Прозвучала заставка, и камера переключилась в студию, где метеоролога как раз расспрашивали о проливных дождях.

— Неделю назад осенняя область низкого давления, вопреки обыкновению, не ушла на северо-восток, а, отклонившись к востоку, прошла над Францией и достигла Средиземного моря.

Синоптик улыбнулся в камеру. Его слова сопровождались яркой схемой на карте Европы. Голос за кадром продолжил:

— Циклон, словно губка, напитался влажным средиземноморским воздухом и, неся переполненное водою чрево, двинулся через Италию на север. В пятницу он достиг Центральной Европы. На значительную часть Австрии обрушились ливни. В ближайшие дни осадки сохранятся.

Кёрнер уже не слушал.

Перед ним на столе стояла обувная коробка, которую он вытащил из-под дивана. Хрупкий шпагат не развязывали уже двадцать семь лет. Сердце у Кёрнера забилось чаще. Он потянул за шнурок, и тот сразу лопнул в нескольких местах.

От коробки пахло холодным дымом и затхлой бумагой. Он поднял крышку и уставился на стопку выцветших цветных фотографий с вздувшимися краями; по углам они местами обуглились. Шестидесятые. Осколок памяти.

Его мать была красивой женщиной — высокой, стройной, с модной по тем временам прической, длинными накладными ресницами, блузкой с запахом и мини-юбкой.

Он перебирал снимки наугад.

Вот попалась фотография отца. Худой, как жердь, инженер из Вены.

— Боже мой, — пробормотал Кёрнер.

Неужели это и правда мой отец?

Выглядел он ужасно. Кёрнер невольно усмехнулся. Отец был тощий, как тростина, с блестящим черным косым пробором и бакенбардами до самого подбородка. Щеки — бледные, впалые. На носу — очки в толстой коричневой оправе, из-за которых он походил на филина. На нем были серый пиджак в продольную полоску и рубашка с нелепо огромным воротником.

Да, были времена.

Его охватило странное чувство. На этих снимках родителям, должно быть, было лет по тридцать пять. Тогда они казались ему такими взрослыми, такими внушительными. А на самом деле были на пять лет моложе, чем он теперь.

Как странно.

В памяти они навсегда останутся старше него, даже если однажды ему самому будет под шестьдесят.

Они стояли перед своим домом. Тогда это еще не была обугленная развалина с облупленной штукатуркой, почерневшим кирпичом и рухнувшим остовом крыши. Это был добротный, уютный дом с ящиками для цветов, резными ставнями и палисадником, где стоял надувной бассейн.

За левым слуховым окном была его комната. На подоконнике, как он теперь припомнил, стоял ряд плюшевых медведей, хотя на снимке их было не разглядеть.

Как же выглядела моя комната?

Шесть квадратных метров, скошенный потолок и мансардное окно. Бледно-зеленые занавески. Ковер цвета зеленого горошка. На обоях — пышный цветочный узор, который по вечерам, в темноте, напоминал ему плотные облачные поля.

Боже, как давно это было.

И ведь детство, если вдуматься, было не таким уж страшным, как ему всегда казалось. Неужели в памяти уцелело только дурное?

Он продолжал перебирать фотографии и вдруг наткнулся на снимок самого себя. Невольно рассмеялся. Судя по всему, фотография была сделана во время летних каникул. Ему было около десяти. Волосы до плеч, шорты, футболка, а рядом — его High Riser, велосипед с трехскоростным рычажным переключателем, лисьим хвостом на спинке сиденья и игральными картами в спицах, которые на ходу трещали, как мотор.

Он был загорелым, с тонкими руками, худым торсом и острыми коленками. В школе его часто дразнили за эти колени, но Вольфганг Хек всегда заступался за него. Вместе они прошли не через одну драку на перемене.

Помнит ли Хек об этом до сих пор?

Вероятно, теперь у него другие заботы: таскает мешки с песком на дамбу — на случай, если Трир выйдет из берегов.

И тут ему попалась обгоревшая фотография, на которой он с несколькими мальчишками лежал на берегу Трира в траве по колено, подставив животы солнцу. Другая половина снимка была обуглена. Пепел крошился с края и растирался между пальцами.

И вдруг он снова почувствовал запах пожара. Услышал треск. Вспомнил, как бушевало пламя на кухне.

Память мгновенно свела мышцы судорогой. Ладони покрылись потом.