Ковчег Иуды - Андреас Грубер

— До дождя нужно всё убрать. Живо.

Хек смотрел ему в глаза с пугающей одержимостью.

— Не возвращайся, Алекс. Стой где стоишь. Ты не спасёшь мать. Она здесь, с нами.

Он замахал руками, силясь отогнать его дикими жестами.

— Не возвращайся. Сгоришь, как она.

Пламя тянулось к нему, облизывало его. Кожа горела, огонь взбегал по руке всё выше, до самого плеча. Волосы съёживались и исчезали, плоть вздувалась волдырями.

Он чувствовал пальцы матери. Хотел схватить её за руку, но она сидела на пылающей кухонной скамье и не двигалась с места.

Он звал её, пытался вытащить из огня, но она не помогала. Так и сидела, а у него не хватало сил вырвать её из пламени.

— Мама!

— Иди, мой мальчик. Я останусь здесь.

— Мама! Идём!

— Не могу.

С криком Кёрнер подскочил. Он ударил ладонью по руке, пытаясь сбить пламя, но никакого пламени не было. Ни жара. Ни огня.

Во сне он рефлекторно столкнул телефонный аппарат с дивана; трубка отскочила и покатилась по ковру. Непрерывный гудок вернул его к реальности.

Гостиная. Его гостиная.

Телевизор работал. Красные цифры на видеомагнитофоне показывали 03:20. Он был в Вене, не в Грайн-ам-Гебирге, а в своей венской квартире — в безопасности.

— Чёрт.

Он вытер пот со лба. Голый торс был мокрым. Его знобило.

Медленно он разжал левую руку, судорожно стиснутую в кулак. Ногти глубоко впились в ладонь. Показался смятый рисунок репортёрши. Во сне он скомкал листок в бумажный шарик.

— Господи…

Он снова опустился на диван и глубоко вздохнул. Больше двадцати лет они оставляли его в покое, но теперь вернулись — кошмары, мучившие его в детстве.

И это было только начало. Он знал: дальше будет хуже. Прежде чем они сожрут его изнутри, он должен найти убийцу.

Он выключил свет и телевизор, взял плед, лёг на диван и попытался уснуть без сновидений.

Ретроспекти́ва I.

Грайн-ам-Гебирге, 1937

Это было страшное сентябрьское утро.

Ветер гнал листву из леса через холм над шахтным штольнем и по прилегающей погрузочной площадке. У вагонных весов раскачивалась помятая вывеска акционерного общества «Гшвендтнер Штайнколенбергбау». Чёрная краска на горняцком знаке местами облупилась, и скрещённые молотки с зубилами едва угадывались.

Жестяные мастерские и конторские бараки у подножия горы казались крошечными, точно детские кубики. Трудно было поверить, что эти строения возвели для артели почти в две сотни человек. Впрочем, весь состав никогда не собирался на месте одновременно: шахта работала в три смены.

Большинство шахтёров всё равно трудились под землёй, в штреках, которые горняки за последние десятилетия прорубили в Высоком Гшвендте… Там, внизу, места хватало всем.

У компрессора взревел гудок: пересменка.

Жестяная дверь распахнулась. Когда Паульсен вышел наружу, он поднял воротник своего промасленного плаща.

— Удачи в забое! — крикнули ему из барака.

Паульсен кивнул и захлопнул за собой дверь. Он зашагал через рельсы и между деревянными шпалами по щиколотку проваливался в грязь. Земля ещё не схватилась морозом, но до первых осенних заморозков оставалось недолго.

Впрочем, шахтёру до этого не было дела. Под землёй всегда держалась одна и та же температура — хоть град сыпь, хоть солнце пали.

Паульсен прищурился, глядя на вагоны. Они были заполнены лишь наполовину, а проклятый план, поджимавший всех, требовал, чтобы следующий состав был готов уже к полудню — ровно через пять часов.

До тех пор оставалось одно: рубить, сколько хватит сил. Изо дня в день — одно и то же.

Навстречу ему брёл Макс, машинист локомотива. Приподняв фуражку, он прошёл мимо и с газетой под мышкой скрылся в кабине. Уж ему-то жилось получше. Дважды в день Макс перевозил добытый каменный уголь к грузовым баржам на Винер-Нойштадтском канале, откуда уголь шёл в Вену, а иногда — в Пойтенштайн, где стояли купоросный и квасцовый заводы.

Остальным углём снабжали стекольные мастерские и известковые печи в Винер-Нойштадте. Впрочем, там работа была не легче, чем здесь. Сосед Паульсена страдал от пылевого лёгкого; уже десять лет он работал на отдалённом кирпичном заводе, потому что в Грайне не мог найти места.

Смена в шахте была не сахар, но счастливцем считался каждый, кому удавалось устроиться на шахту Гшвендтнера. Всем прочим приходилось мотаться в Вену или Винер-Нойштадт — либо перебиваться пособием.

Паульсен подошёл к котельной. Рядом возвышалась тридцатипятиметровая труба, обеспечивавшая главную шахту необходимой тягой. Люди из предыдущей смены уже восемь часов горбатились в штольне, и пора было им подниматься на поверхность.

Паровая подъёмная машина, старая Лизль, ревела и брюзжала, как упрямая коза, которая двигалась уже через силу. В прошлом году Паульсен с горсткой рабочих модернизировал установку. Теперь старая Лизль работала с ленточными канатами на барабане диаметром три метра и могла обслуживать двухэтажные клети.

Но то, что творилось теперь, было чистым безумием. Добыча любой ценой — таков был новый закон. Паульсен знал, к чему это ведёт. На продуманные расчёты и внятные планы времени не оставалось. Любая попытка поговорить с распорядителем на руднике пресекалась на корню.

Даже он, будучи бригадиром, ничего не мог изменить. Начальник шахты тоже получал указания сверху — как любили выражаться. Высокие нормы и быстрые прибыли значили больше всего, а это означало одно: хищническую выработку.

Паульсен остановился перед шахтой «Божье благословение». Над деревянными воротами жужжала лампа. Провод тянулся вдоль дверного косяка и забора, а потом скрывался за столбом.

До чего же уродливо выглядит эта штука…

Но иначе было нельзя: главный ствол снабжался электричеством по двенадцатикилометровой воздушной линии. Он помнил, как её прокладывали в 1924 году. Тогда начался его первый год в шахте; ему было всего пятнадцать.

Отец этого уже не застал. Иначе ни за что на свете не пустил бы сына под землю. Слишком многие в их семье едва не погибли в шахтных катастрофах.

Им всем раз за разом немыслимо везло. Потому отец без конца предостерегал от шахты — пока однажды гора не забрала и его самого.

— Удачи в забое.

Паульсен поднял руку в знак приветствия. Его товарищи, Диттрих и старый Григ, уже ждали у входа. Обычно они спускались втроём.

На Диттрихе были очки в тонкой оправе. Стоило ему задеть их или заляпать сажей — и он слеп, как крот; настоящий шахтёр в полном смысле слова. Он был ровесником Паульсена, под тридцать: долговязый, худой парень с коротко остриженными волосами и бледными впалыми щеками, но