Ковчег Иуды - Андреас Грубер

— Мобильный… да, конечно.

— Nokia B-Free, если для тебя это не слишком дорого.

Телефон Nokia. Такой же, как был у Сабины Крайник, — с него она за день до убийства разговаривала с мальчиком из соседней деревни.

— Ты какой-то рассеянный. У тебя всё в порядке?

— Ты знаешь Мартина Гойссера, того мальчика из соседней деревни? — внезапно спросил он.

— Да, толковый парень. По крайней мере, так о нём говорят. Но Верена с ним не знакома. А почему ты спрашиваешь? Он тоже мёртв?

Он, пожалуй, рассмеялся бы, если бы речь не шла о столь мрачных вещах.

— Нет. Убийство было одно.

— Что-нибудь ещё?

— Нет.

— Спокойной ночи. До завтра.

Она повесила трубку.

Он оцепенело уставился на телефон. Она и вправду предложила ему зайти и остаться на кофе. А почему бы и нет? Возможно, это хоть немного отвлечёт его.

Стоило ему пересечь мост через Трир и въехать в Грайн-ам-Гебирге, как Мария и Вольфганг Хек становились его единственными точками опоры. Он знал: на этих двоих можно положиться. Других друзей в тех местах у него не было.

Завтра утром он заедет за Соней Бергер к ней домой и вместе с ней отправится в деревню. Раз она взяла бумаги с собой, значит, наверняка захватит и отчёты.

Свои материалы он оставил в кабинете, а в карман брюк сунул только рисунок журналистки. Достав листок, он развернул его и уставился на набросок.

Наспех нарисованная девочка стояла перед ним с поднятыми руками, широко раскрытыми глазами и ртом, застывшим в немом крике.

На заднем плане высился железный каркас; смутно угадывались верёвки, кожаные ремни и блоки. Эта конструкция, подобно зловещему предзнаменованию, давила на всю сцену и подчиняла себе пространство рисунка.

Не вызывало сомнений: придумал этот механизм больной разум.

Но для чего служило это устройство? Почему Сабина Крайник умерла именно рядом с этим каркасом? Ни один ребёнок в семье Крайник не доживал до четырнадцати. Было ли в смерти Сабины что-то общее со смертью её брата и сестры?

Возможно, Карина и Матиас Крайник вовсе не умерли от сердечной недостаточности. Не скрыли ли истинную причину их смерти? Не таилось ли за этим нечто большее, чем он пока предполагал? И не было ли всё это связано с тем, что их родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой?

Сколько он себя помнил, внебрачные и кровосмесительные связи были в Грайне больной темой. Вполголоса ходили бесчисленные слухи, и если хотя бы половина из них была правдой, то и этого было достаточно.

На некоторых хуторах детей с тяжёлыми врождёнными нарушениями прятали от чужих глаз с самого рождения. Но нередко до появления таких детей на свет дело и вовсе не доходило. В Грайне существовало немало способов этого избежать — и далеко не каждый заканчивался благополучно.

Разом ожили все слухи его детства и вновь закружили у него в голове.

Даниэль.

Имя всплыло внезапно. Что было с Даниэлем? Что именно тогда случилось? Мальчик из деревни был на год младше его.

Перед внутренним взором стало проступать лицо; воспоминание медленно обретало очертания. Когда он в шесть лет пошёл в первый класс начальной школы, Даниэль ходил в подготовительный. Дядя заставлял его приходить на занятия в девичьих платьях.

Он каждый день видел слёзы этого мальчика. Жители деревни смотрели и молчали — даже когда уже поняли, что дома дядя не только надевал на него юбки, но и делал с ним вещи куда страшнее.

Лишь после самоубийства мальчика стало известно, что происходило в подвале дяди все эти шесть лет.

В соседней деревне тоже случилось нечто подобное. Что же именно?

Подростки рассказывали друг другу, что одна пятнадцатилетняя девочка уже дважды делала аборт, хотя всем было ясно: ни с каким парнем она не встречалась.

Лени.

Все знали, что у неё и не могло быть никакого парня: отец не выпускал её из дома. О том, кто сделал её беременной, существовали лишь догадки.

Ходили и другие пересуды — о том лете, когда ему исполнилось десять. Кёрнер помнил это смутно. Он знал только одно: летом большинство женщин работали в поле до глубокой ночи. Если во время жатвы кто-то выбывал хотя бы на два дня, это считалось бедствием.

Роды в больнице были не в обычае. Дома рожали постоянно — и не всякий раз всё заканчивалось благополучно.

Анна.

С ней произошло именно это. Она родила мёртвого ребёнка, и, как говорили, его так и не похоронили. В трактире крестьяне рассказывали, будто видели в борозде розовый свёрток, уже обглоданный лисами, когда пахали поле тракторами.

И снова по округе ходили истории о детях.

Дочь механика была грузной, невзрачной женщиной. Мужа у неё не было, и всё же мужчины у неё не переводились. Мануэла. Она была так тучна, что женщины в посёлке не заметили её беременности. Даже сама она ни о чём не догадывалась — до той минуты, когда сидела в нужнике на заднем дворе отцовского дома и вдруг почувствовала схватки.

Ребёнка так и не нашли. Да никто его и не искал. Каждый в посёлке догадывался, что произошло, но вслух об этом не говорил никто. Все молчали — глухо и сообща, точно каменная стена.

В отличие от Мануэлы, старая деревенская лавочница снова забеременела почти в шестьдесят и родила ребёнка. Лизбет. Говорили, младенец умер при родах. Но старую Лизбет, о которой шептались, будто она не в своём уме, не раз видели в посёлке с ребёнком на руках.

Стоял конец лета. Многие думали, что дурной запах идёт от неё самой — оттого, что она не моется. Но когда через несколько недель после родов у неё отняли свёрток, стало ясно: сладковатый, липкий смрад исходил не от неё.

Однажды мёртвые дети вернутся. Однажды их найдут — не только на полях, в выгребных ямах и в объятиях слабоумных. Их прячут и в баре «Газлайт».

Мёртвые дети лежали под засаленными половицами, за осыпающейся штукатуркой, были замурованы в фундаменте подвала. Изувеченные, привязанные к стальным балкам, с широко распахнутыми ранами, в которых плоть продолжала расти, а ткани — разрастаться и множиться.

Посреди этого гнилостного смрада стоял Вольфганг Хек. Пожарная форма на нём была залита кровью. Он брёл по человеческой плоти, проваливаясь в неё по колено.

— Кёрнер поможет нам набивать мешки песком.

Хек сунул ему