Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Бергер ответила слишком прямо:

— Меня не удивляет, что в Грайне такое возможно.

Она тут же спохватилась:

— Я не о вас. Просто пятьсот человек, полдюжины больших родов — в таких местах это почти статистика.

Кёрнер попытался улыбнуться.

— Вы правы. К этому всё и шло. В тридцатые было иначе — пока работала шахта.

— Я читала об этом в хронике, — сказала Бергер.

Кёрнер удивился.

— Вы основательно подготовились.

— Сделала домашнюю работу. В глубине Хоэн-Гшвендта была угольная шахта. Сейчас в это трудно поверить, но лет шестьдесят пять назад здесь было больше двух тысяч жителей.

— Я знаю только по рассказам. В детстве мы лазили в заброшенные тоннели. Гнилые балки, ломкие лампы, ржавые рельсы для вагонеток — наш «парк».

Он помолчал.

— Но дальше дневного света мы не ходили. За третьим-четвёртым поворотом становилось жутко. Родители бы головы оторвали, если бы узнали. А что хроника пишет про аварию тридцать седьмого?

— Только то, что после неё шахту закрыли. Люди уехали из Грайна и Хайденхофа. От «золотых» тридцатых почти ничего не осталось. Сейчас — четверть тогдашнего населения.

— А где работают теперь? В Вену не наездишься.

— Могу ответить. Жандарм был разговорчивый. В Хайденхофе много фермеров и животноводов — вы и так знаете. А многие из Грайна работают наверху, на Трирахской ГЭС у плотины, или ещё выше — в Шпойсдорфе, на химзаводе: около восьмисот пятидесяти сотрудников. Это два единственных крупных предприятия поблизости.

— Тогда этого не было, — пробормотал Кёрнер. — Ни плотины, ни химзавода…

Химия, подумал он.

— У кого в деревне есть доступ к валиуму?

Бергер посмотрела на него.

— У деревенского врача.

— Вот и он, — сказал Кёрнер. — Опять наш доктор. Нитка хорошая, но сегодня уже поздно.

Бергер зевнула, уже не прячась.

— Простите. Я устала. В голове гудит. Даты, факты, протоколы… Я больше не вижу связей, а проверять ещё столько.

Кёрнер поморщился.

— Я говорил с Корен. Дополнительного следователя нам не дадут. Из-за «деревенской дурочки» цирк устраивать не будут.

Бергер аккуратно сложила бумаги.

— Я так и думала. Подождём второго убийства — тогда начальство, может быть, проснётся.

— Вы думаете, будет второе?

Она посмотрела на него так, будто уже знает ответ.

— Неважно, серийник это или нет. План или импульс… Я видела тело и читала протокол Сабриски. Что бы это ни было — оно только началось.

Кёрнер помог ей разложить отчёты по папкам.

— По времени мы ещё держимся. Завтра программа плотная.

— С чего начнём? — спросила она без энтузиазма.

— С показаний родителей: там что-то не сходится. Они утверждают, что она вышла из дома в семь со школьной сумкой, а по вскрытию завтракала только в половине восьмого.

Он загибал пальцы.

— Потом — Мартин Гойссер и деревенский врач. И ещё — одноклассники Сабины, учителя школы в Нойнкирхене. Это пока самые живые линии.

Бергер посмотрела на него увереннее. — Я вижу, как вам важно закрыть это быстро. Пусть сейчас многое звучит дико, я уверена: мы на правильном пути. Почти всё на поверхности — осталось правильно собрать пазл. Завтра будем на шаг ближе.

Кёрнер горько усмехнулся. — Хотелось бы.

Бергер подхватила папки и пошла к двери. Кёрнер взял пиджак и пальто и вышел следом. У порога они остановились. Он щёлкнул выключателем, и когда открыл дверь, в кабинет упал слабый неоновый свет коридора.

— Что вы делаете сегодня вечером? Мы могли бы…

Бергер не подняла глаз.

— Мне нужно выспаться. И… меня ждёт дома мой парень.

Кёрнер задержал взгляд на её лице. — Понимаю.

Они вышли и молча пошли по коридорам.

— От одной мысли, что завтра снова ехать в деревню, у меня дыбом встают волосы, — сказала Бергер.

Эта фраза могла бы принадлежать ему. Кёрнер посмотрел на неё растерянно. Издевается? Но лицо у неё было серьёзное.

— Когда вы уехали в Вену, а я осталась одна в Грайне, у меня появилось странное чувство — в животе. Я даже описать его не могу.

Она говорила медленно, будто подбирала слова.

— И только когда мы с жандармом выехали на автобан и встали в привычную пробку на юго-восточной тангенте — когда перед глазами пошли «Пальмерс» и «Макдоналдс», «Милленниум-тауэр» с неоном, автосалон «Фрай», газометры, знакомые светофоры, улицы, магазины, — я вдруг поняла, насколько в Грайне всё чужое. Ненормально другое.

Её голос стал тише.

— Будто я проснулась от тяжёлого сна, вышла из какого-то другого мира и вернулась в светлую реальность.

Она замолчала.

Светлая реальность, подумал Кёрнер.

— Я знаю, звучит безумно, — сказала Бергер.

— Нет, — ответил Кёрнер. — Не безумно.

Ему было так же. Но он промолчал: не хотел её тревожить.

Они вышли на улицу.

— Спокойной ночи, — сказал Кёрнер и направился к машине под фонарём.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 8

Два года назад венский магистрат в последний раз отказал в реставрации старого дома, однако о сносе здания на Рашазыгассе не могло быть и речи: Федеральное ведомство по охране памятников признало его исторической ценностью.

Поговаривали, будто в проходе во двор и в коридорах сохранилась редкая лепнина. Александр Кёрнер прожил в этом доме больше пятнадцати лет, но так ни разу ее и не заметил. Значит, ему и дальше предстояло жить в этом венском курьезе — слишком старом, чтобы его снести, и слишком новом, чтобы как следует отреставрировать.

Он поднялся по винтовой лестнице на пятый этаж.

Как всегда, в подъезде пахло кафелем, сырым деревом, коваными перилами и известкой, которая в такие дни, как сегодня, набухала от дождевой сырости и пластами отставала от стен.

Порой к этому примешивалась вонь от неисправного туалета в коридоре — им до сих пор пользовались жильцы, не проведшие канализацию в квартиры. Иногда из-под крыши в лестничную клетку залетал голубь, забивался в угол и там издыхал, после чего его неделями никто не убирал. Летом, даже при распахнутых окнах, в доме стояла чудовищная вонь.

Есть ли здесь вообще еще дворник? — подумал Кёрнер.

С соседями он почти не общался. А с тех пор как по дому шепотом пополз слух, будто он служит в уголовной полиции, жильцы и вовсе стали его