Демон Рида - Ирина Тис

выглядела хуже серой мыши. Не я была его целью, а она. А я просто оказалась рядом. Я очнулась от того, что меня выволакивали из машины под проливным дождем. Плохо помню, что было дальше. Тупая боль в затылке, и я отключилась.

Все же наливаю себе чай, увлекательный рассказ под крепкий горячий напиток. Пока я наливаю чай, мисс Петерсон молчит. Как только я разворачиваюсь, она продолжает свою историю. И кажется, каждое новое слово давалось ей легче предыдущего. Или это алкоголь развязывает ее язык, или время, но точно не компания.

– Я очнулась на холодном бетоне, первая мысль, как сейчас помню, о том, что у меня болят почки от холода. Но я еще не знала, что это только начало. Мои запястья закованы в наручники, которые цепью пристегивались к крюку, торчащему из бетона. Я не понимала, где нахожусь и что происходит. В голове гудело, очень тошнило. Я, кажется, пролежала на полу вечность, не решаясь пошевелиться. Это было страшное место. Кирпичные стены, небольшое помещение, оно походило на подвал. Там не было окон, только тусклая лампочка с желтым светом. Пахло сигаретами, мочой и смертью, если бы у нее был запах, то это был бы именно он.

Две похищенные девушки, история, которая произошла четыре года назад. Именно тогда Вашингтон потрясла серия убийств с изнасилованием. Похищенных искали очень долго, и в этом штате нашли только двух. Одна оказалась мертва уже не первый день. Вторая – живая. Но в тяжелом состоянии. Мне так и не удалось выяснить имя девушки, которая пережила Теда Беннера[10]. И это первый убийца, по которому меня попросили дать небольшое интервью, по составлению психологического портрета. Его и сейчас можно найти в интернете, при должном усердии.

– Милая, уточняющий вопрос: вы из Вашингтона?

Если ты скажешь «да», это станет настоящим подарком.

– Откуда вы узнали? – София смотрит внимательно, и взгляд почти сфокусирован.

Мог ли я подумать, что спустя четыре года встречу человека, которого искал, но чье имя еще не смог получить, так как не сотрудничал по этому делу с полицией? Я мечтал посмотреть в глаза ее страху, увидеть в них боль от случившегося. Услышать рассказ от первого лица, чтобы окунуться во весь ужас темного подвала и понять лучше изнанку боли.

– Это было несложно, мисс Петерсон. Я сопоставил даты и начальные описания. Теодор всегда следил за жертвами и часто появлялся с гипсом, прося о помощи, играя роль безобидного человека.

А еще я изучал его, но ей это знать не обязательно. Вижу, как при упоминании имени похитителя София сжимает руки в кулаки. Готов поспорить, она почувствовала фантомный запах сигарет и вонь подвала.

– Милая, он давно в гробу и не курит за твоей спиной. Он больше не владеет тобой.

Беннер – первый из серийных убийц, который признался в своих мотивах. «Владение». Он воровал, насиловал, чтобы именно владеть. Он не хотел страха, власти или признания. Ему нужно было владеть угнанной машиной, украденным костюмом, жизнью. Танди был не просто любителем, он был профессионалом криминалистики и психологии. Вы слышали про убийцу с Грин-Ривен? Он первый составил его психологический портрет, уже находясь под стражей. Он был чертовски умен.

Идеальный портрет. Если бы правоохранительные органы прислушались, то не ловили бы его два года. И кстати, так и не поймали, а лишь вычислили личность с помощью анализа ДНК, и то после смерти.

Милая, ты встретила звезду.

София расслабляет руки и поднимает свои пьяные глаза на меня, на секунду в них что-то мелькает. Какая-то идея, которая мне пока непонятна. О чем ты подумала? Что в моих словах заставило тебя задуматься и так внимательно смотреть на меня?

– Он не владел мной. И я знаю, что его казнили. Его поджарили на электрическом стуле в сотне километров от Майами.

О, милая, а что же он делал? Сказки тебе читал?

– Только насиловал?

Если вы думаете, что сейчас мне должно стать жаль мисс Петерсон, то вы ошибаетесь. У всех есть своя история, но никто не заслуживает жалости. Это низменное чувство, оно оскорбительно. Оно указывает на слабость и никчемность. Никто не заслуживает жалости. Моя практикантка берет бокал с виски и допивает за один глоток, а пустой хайбол ставит на стол.

– Он не насиловал меня, профессор.

Невероятные подробности. Этого не было ни в одной статье. Великолепно.

– Он заставлял вас смотреть?

Ну, конечно, невзрачная студентка и красивая подружка. Конечно, он захочет вначале подружку покрасивее. Он, наверное, просто не успел добраться до вас, мисс Петерсон? Не сомневаюсь, что он не оставил бы тебя, милая.

– Да. – Голос Софии дрожит, только не плачь, милая, не люблю эти сантименты. – Он насиловал Бонни много дней и каждый раз заставлял меня смотреть. Он берег ее лицо, ни разу не ударив по нему, даже когда она умерла у меня на глазах, на ее лице не было ни одного синяка. Что нельзя сказать о ее теле. Вы знаете, что такое медицинский расширитель, профессор Рид?

– Я до последнего сомневался, что в газетах писали правду.

Девушка скончалась от внутренних повреждений и кровопотери. В желтой прессе писали, что ее разрывали изнутри медицинским расширителем и использовали его в процессе утех.

– Каждый раз, когда я отворачивалась, он вначале бил меня, а потом причинял Бонни еще больше вреда. В первый день он заставил смотреть, как она стояла голая перед ним на коленях и делала ему минет. Я отвернулась, не могла смотреть. Тогда он ударил меня ногой в живот, отвлекшись от процесса. А потом три раза ударил Бонни по ребрам ногой. Но он почему-то заботился о ней. Он водил ее мыться, расчесывал волосы. Меня же он бил ногами – ни разу не прикоснулся ко мне ничем, кроме ботинка.

О, милая, его просто поймали раньше, он не успел.

– Он бил, чтобы я очнулась, иногда мочился на меня. Но я не возбуждала в нем похоть. Я была слишком уродлива. Я помню свое состояние, мне хотелось умереть, я была готова закончить все там. Я не хотела чувствовать боль, голод, жажду и холод. Я не хотела смотреть, как на моих глазах умирает подруга. А она умирала, я понимала это. Видела, как она лежала на кушетке, я же все время была на бетоне. Из ее глаз уже не текли слезы. В них была пустота, она лишь редко моргала. На какой-то день она стала просто как кукла, она больше не кричала, не просила ее не трогать, она лишь лежала