Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

чего ждать. На кухне он предложил выпить – расслабиться после напряжённой учёбы и долгой дороги. Ну конечно.

– На чём ты приехал? – вдруг спросил Эдмунд.

Последнее время мы общались не так часто, но вопрос наводил на определённые подозрения. Неужели он что-то предчувствовал?

– Я прилетел в Миннеаполис сегодня вечером. Из аэропорта доехал на такси.

На самом деле в Берлингтоне я арендовал машину по поддельному удостоверению личности и заплатил наличкой, чтобы меня было сложнее отследить. Припарковался я в двух кварталах от дома.

– Всегда забавляла мысль, что здесь, в Миннесоте, в восемнадцать лет можно голосовать, но покупка алкоголя только с двадцати одного. Не находишь? Разгневанных мамаш ничего не остановит[23].

Я натянуто улыбнулся и сделал маленький глоток виски. Эдмунд смотрел на меня с ухмылкой не отрываясь. Ему только что стукнуло двадцать четыре. Он был в расцвете сил. Лучший пловец штата. Гордость Америки. От девчонок нет отбоя. Друзей и приятелей под сотню. Он всегда привлекал людей вокруг, просто душа компании.

Как же я его ненавидел. Повёлся на красивую картинку, как и остальные.

Он вновь что-то подмешал мне в напиток. Я это понял, когда Эдмунд начал становиться вялым. Пока он не видел, я поменял наши стаканы и теперь наблюдал за тем, как он борется с сонливостью и слабостью. Он слишком поздно осознал, что что-то не так.

– Забавно, да? – с невнятным смешком спросил он, держась за кухонный островок.

– Ага, – кивнул я. – Ты засыпаешь.

– А должен был ты, – промямлил он.

– Знаю.

– Давно ты в курсе? – всё так же неразборчиво спросил он, указав на стакан. – Об этом?

Я не сразу осознал сути вопроса, но отвечать уже не имело смысла.

Эдмунд вырубился прямо в холле, пытаясь дойти до ванной комнаты для гостей, – возможно, там были какие-то лекарства, способные взбодрить. Я следовал за ним, словно хищник за раненой жертвой.

Когда Эдмунд растянулся напротив ванной комнаты, я с трудом поднял его, и мы, пошатываясь, дошли до входной двери. Там я быстро накинул куртку, обулся и, обхватив Эдмунда со спины, потащил его во двор. Он был жутко тяжёлым, и я двигался медленно, понимая, что в любую минуту могу упасть. На свежем воздухе ему стало чуть лучше, и, испугавшись, что он придёт в себя, я запаниковал. Вообразил, как ударю его по голове одним из уродливых садовых гномов, что заполонили весь газон. Ума не приложу, кто решил, что эти мерзкие создания способны украсить лужайку.

– Куда мы? – еле шевеля языком, спросил Эдмунд.

– К пруду, – натужно ответил я, продолжая тащить его.

– Зачем?

– Ты ведь любишь плавать.

Было что-то ироничное в том, что лучший пловец Миннесоты утонет в маленьком искусственном пруду на заднем дворе своего дома; там, где вода чуть выше колена.

– Я не хо… – прошептал он.

– Я тебя и не спрашивал.

Я погрузил Эдмунда по грудь, так чтобы голова и руки были в воде. Мой чёртов двоюродный брат хаотично дёргался, пытаясь выплыть из маленького пруда. Я воочию лицезрел битву разума и снотворного, которое было слишком мощным даже для такого здоровяка.

Я смотрел, как голова Эдмунда всё больше погружается в воду, и тихо напевал колыбельную, которую в детстве пела мне мама. Оглядываясь, я готов поклясться, что не помнил её до того момента. Слова и примитивный мотив сами пришли на ум, стоило только начать.

Маленький барашек по полю скакал, Маленькой ножкой в большой капкан попал. Ах, как жаль, барашек наш грустит, Теперь от Волчонка никак не убежит[24].

Ненадолго очнувшись от воспоминаний, я обхватил колени руками крепче и погрузился в горячую воду до подбородка. Челюсть всё ещё побаливала после стычки с Инграмом, но сейчас мне было совсем не до этого. Задержав дыхание, я позволил образам той роковой ночи мелькать перед глазами. Как наяву, я видел, как изо рта Эдмунда вырывались пузырьки воздуха. Он вяло боролся за жизнь: с каждой секундой его движения становились медленнее. Вода заглушала его мычание. Наверное, он пытался кричать, звать на помощь. Я тоже раньше звал – в первое время, когда меня начали закрывать в подвале. Эдмунд всегда слышал меня. Теперь я слышал его. И улыбался.

Я вынырнул из воды. Воздух обжёг лёгкие. Кожа покраснела. Уцелевшие остатки разбитого зеркала на полу запотели. Образы продолжали мелькать в голове.

Закончив с Эдмундом, я оставил его там же, у берега пруда, и вернулся в дом. Медленно, прислушиваясь, я поднялся в комнату дяди. Он крепко спал. Вся прикроватная тумбочка была забита таблетками и сиропами. Похоже, Эдмунд не соврал, когда однажды по телефону сообщил, что его отец сильно болен. Я постоял у кровати дяди, наблюдая, как мирно поднимается и опускается его грудь. Крепкий сон – это роскошь, которую я давно не мог себе позволить. Подойдя к креслу, я вытянул пояс из дорогого атласного халата, осторожно приподнял тяжёлую голову дяди Ричарда, после чего обвил тканью его шею и что было сил потянул. Тут же проснувшись, он вскрикнул и хрипло, почти шёпотом, позвал Эдмунда.

– Он не может тебе помочь, дядя, – чуть ослабив хватку, проговорил я. – Эдмунд плавает.

Дядя вырывался, но годы брали своё. Тело, ослабленное возрастом и болезнью, начало сдавать, он уже не был таким ловким и сильным, как раньше. Видел ли он меня перед кончиной? Надеюсь, что он всё хорошо видел, слышал и осознавал.

– «Маленький барашек по полю скакал», – закрыв глаза, шептал я и затягивал пояс.

Я тянул и тянул до тех пор, пока его тело окончательно не обмякло. Поудобнее взяв концы пояса, я собрал все силы и для перестраховки дёрнул ещё. Когда прошла пара минут, я отпустил его, поднялся и, скинув атласный халат со спинки, сел на кресло. Удивительно, но только тогда я понял, насколько устал. Руки и ноги налились свинцом, но голова была пуста. Я обессиленно прикрыл глаза. Иногда в этом кресле сидел Эдмунд, и они с дядей много о чём говорили. Ах, эта семейная идиллия, в которой