Леший. Дух огненных озер - Артур Гедеон

В эти дни он отправил два письма: одно в Царев, в нем он рассказал, что занедужил и должен на время остаться в поместье Ануфрия Даниловича Губина, другое – в Петербург, где подробно расписал, что простудился по дороге и теперь лечится у местного магната. Царевские чиновники будут потешаться, читая эти строки, понимал Светозаров, до колик будут хохотать, представляя сурового ревизора в объятиях очередной блудливой красотки, пригретой купчиной Губиным. Ну и пусть! Ну и на здоровье! Главное, чтобы в Санкт-Петербурге, в Министерстве внутренних дел, ему поверили, а они поверят, зная суровый характер и бескомпромиссную натуру лучшего из их ревизоров. Так оно и случилось: вскоре он получил первый ответ – из Царева. Городничий елейно просил его не беспокоиться и не торопиться, хорошенько долечиться, пить чай с медом и наливкой покрепче и водкой с перцем тоже не брезговать. Какая душевная забота! А через неделю и из Санкт-Петербурга пришло письмо, где его просто умоляли как можно крепче встать на ноги и уже только тогда собираться назад, в столицы, потому что на таких чиновниках, как Аполлон Аполлонович Светозаров, земля русская держится. И более того, намекнули, что скоро его кочевая жизнь закончится, и по его табелю о рангах как статского советника, и по наработанному бесценному опыту отправят его помощником губернатора в одну их старых русских губерний.

Но даже это известие никак не тронуло Аполлона Светозарова. Воистину, любовь может заслонить все остальные привилегии, которые готовила человеку судьба; потому человек жил, живет и будет жить в первую очередь сердцем, и если оно счастливо и покойно, ничто другое не перебьет эту карту.

Карина и Манон до слез ревновали его к новоявленной аристократке, но куда им было деваться? Что они были в сравнении с ней? Два одуванчика на ветру! Дунул – и нет их.

Еще прежде Аполлон Аполлонович с чистой душой отпустил Емельяна к близкой родне, которая жила где-то в этих диких краях. Тем более что его кучер и телохранитель никак не мог взять в толк, это с чего это его барин так чудит? Да как чудит! Люто чудит. Не то чтобы загулять, уйти в легкий запой, а то и в нелегкий, застрять в борделе, такое со всеми господами бывало. А вот так, показно! Как же это он министерскую службу на бабу-то променял! Вначале с двумя юными потаскухами безобразничал, это ладно, на здоровье, а тут уж и совсем нашел себе аристократку и решил плюнуть на божий мир вокруг и долг перед государством.

Емельян в порыве души так и сказал хозяину:

– А не занедужил ли ты, барин? – В момент откровения он мог перейти и на «ты», беря отеческое право старшего, что легко позволял ему Светозаров, зная, что у Емельяна все от души и чистого сердца. – Чего творишь-то? Нам работу надо сделать, заревизорить тех казнокрадов из Царева до полусмерти и в столицы возвращаться. А ты вдруг – такое… Как же это понять?

– Понимай как хочешь, – развалившись на диване и полируя пилочкой ногти, ответил ему Аполлон Аполлонович. – Но я пока остаюсь.

Емельян недоумевал.

– И как надолго, барин?

– Как захочу, мой друг.

– Душа у меня не лежит к этому месту, барин, – покачал сокрушенно головой кучер. – У меня тут в ста верстах родня живет близкая, – он изменил тон на более почтительный, – если вы не против, Аполлон Аполлонович…

Тот вскинул голову, поднял брови:

– Езжай, голубчик, навести своих, конечно! Благое дело. Езжай, Емельян, прислуги у Ануфрия Даниловича предостаточно. Уж кто-нибудь сапоги мне да начистит.

– Добро, – кивнул его кучер. – Поеду.

И в тот же день покинул поместье Губина. Без Емельяна оказалось проще и легче – его осуждающий взгляд все еще немного колол Аполлона Светозарова, а теперь он оказался свободен от всего – всей прежней скованной жизни. Теперь он и сам превратился в ветер…

Прошло еще время, из Санкт-Петербурга прилетело уже три письма, где озабоченно спрашивали, как он там. Жив ли, здоров? Все эти послания Аполлон Светозаров, лишь мельком проглядев, отправил в камин.

В те дни он и увидел странную картину. Аделаида стояла нагой у зеркала и поглаживала свой живот так, как будто говорила с ним. Никак не привыкнув к этой красоте, он подошел сзади и обнял ее, поцеловал в шею, в плечи. Поймал ее взгляд в зеркале – сегодня она была особенно привлекательна, бесконечно хороша и особенно счастлива. И это было не просто счастье любовницы, но таилось в нем что-то иное. Для него неясное, ему непостижимое. И хотел бы он отыскать ключик к ее тайне, но сделать этого никак не мог.

Но зато мог спросить:

– Тебе хорошо со мной, милая?

– Мне очень хорошо, – ответила она, но забыла добавить «с тобой». – Теперь мне очень хорошо, мой дорогой Аполлон. Ты даже не представляешь себе насколько…

– Тогда пойдем в постель?

– Не сейчас, не сегодня, – она вновь заботливо прижала обе ладони к животу. – Мне чуть-чуть неспокойно здесь.

– Ладно, – сказал он и вновь нежно поцеловал ее в плечо, но не удержался и, стиснув в объятиях, горячо исцеловал ее плечи и шею, подвижные лопатки, ни одного пятачка на ее нежной бархатной коже не оставил нерасцелованным, – как скажешь, милая, как скажешь.

Но и завтра было как-то нехорошо его королеве, и послезавтра. В эти три дня что-то случилось в поместье Губина – исчезли, точно сметенные ветром пожухлые листья, все его подземные гости – сели в коляски и рассыпались кто куда. Это он услышал от прислуги. Сама прислуга ходила осторожно и говорила едва ли не шепотом, оборачиваясь на любые шаги. Пропали даже красотки – Карина и Манон, словно их и не было. И где затаились? Сам Губин сказался больным, сообщил, что лечится своей чудесной микстурой, но ему нужен покой и сон, и велел никому его не тревожить, даже Аполлону Аполлоновичу, что тот почтительно и выполнил. Весь огромный терем разом опустел и затаился. И в конце концов случилось последнее – Аполлон Светозаров проснулся после обеденного отдыха, но и Аделаиды не оказалось рядом. И на оклики она не отзывалась. «Милая!», «Дорогая!», «Любимая!» – так и канули в тишине, и когда он вышел в коридор и прошелся по дому, а потом заглянул и в сад, и тогда ее не нашел. Будто сама жизнь в этом