Леший. Дух огненных озер - Артур Гедеон

стены и ушел в нее. Аполлон Светозаров от ужаса оцепенел, но и от сердца отлегло – живым остался! Он-то думал, что черный человек, этот бородатый полумонах, сейчас задушит и его, и Карину, жизнь из них выпьет, и корчиться и кричать они будут от страха и боли, как грешники в аду.

Когда он проснулся утром, то первым делом рывком сел на постели и стал оглядывать спаленку. Затем вскочил с постели, подошел к стене и стал ее ощупывать. Но стена оставалось стеной – и ничем более.

– Ну, куда же ты ушел, милый? – капризно и томно спросили у него с постели.

Он оглянулся – на кровати кошкой потянулась Карина, даже глаза зажмурила от удовольствия.

– Ты ничего ночью не видела, милая? – спросил он.

– Тебя видела всего, – игриво улыбнулась она, – сладкого такого.

– А еще что?

– А что еще я должна была увидеть?

– Чернобородого мужика в рясе, например?

– Перепил ты вчера, как видно, Аполлоша. Ну идем ко мне, – она для убедительности даже похлопала ладошкой по опустевшему месту. – Идем же, милый, мне так с тобой хорошо…

Но Аполлон Светозаров едва услышал ее. Все еще не отходя от стены, гость подземного дворца вымолвил:

– Приснится же такое…

…Волнение преследовало его весь этот день. Светозаров словно ждал чего-то. Он отправил от себя Карину и не позвал Манон, сказал, что должен побыть один – ему необходимо поработать с документами. Девушки надули губки, но куда им было деваться? Друг хозяина, молодой красавец-любовник, так разволновал их, что теперь им хотелось сопровождать его днем и ночью. Но когда он остался один, то понял, что даже забыл, где оставил свой портфель ревизора. Аполлон Светозаров отыскал его на дне платяного шкафа, куда забросил свою реликвию после банкета с Губиным. Странное дело, портфель более не вызывал у него никаких эмоций. Он открыл его, безразлично провел пальцами по папкам и листам. Дела, которые хранились в нем, показались ему трухой. Судьбы чужих ему людей, их пороки, ничтожество ума и души хранил дорогой кожаный портфель с крепкими медными замками. Ничего, кроме отвращения, эти папки более у него не вызвали. Провались они пропадом. Он закрыл портфель и забросил обратно в шкаф. Эх, поглядели бы на него сейчас коллеги из Министерства внутренних дел! Как пить дать сказали бы: «Занедужил наш Аполлон Аполлонович! Сколько лет держался, а тут взял и спекся. Перетрудился на благо Российской империи, бедолага!»

Светозаров отужинал с Губиным, как-то хитро смотревшим на него и говорившим на этот раз мало, все больше работавшим челюстями и сопевшим, а затем сказался нездоровым и отправился к себе. И уже оттуда, стосковавшись по свежему воздуху, вышел через запасной вход в чудесный фруктовый сад за теремом, где тут и там стояли лавки. Странно, но в эту ночь все они были пустыми. Даже никто из влюбленной прислуги не мял на них друг друга в объятиях.

Жиденько разбавляли кромешную темноту английские газовые фонари, им помогал свет луны и звезд. Тишина в саду стояла удивительная, разве что от села Синий бор долетали сюда грубые звуки жизни. Тут же, за крепостной стеной, на первом этаже терема переругивалась прислуга да на третьем этаже в открытом окне слышались тихие и нежные звуки фортепиано. Аполлон Светозаров сел на лавку и положил руки на ее спинку. Кухарка из своего логова кричала: «Чтоб тебя раздуло, дармоед!» Слуга, которого Аполлон Аполлонович узнал по голосу, тот еще лентяй и приживала, каких очень жаловал Губин, горячо отбивался: «Да я ж тебе вчера дров принес, дура, аж пятнадцать полешек, и воду караулил, пока она вскипит!» – «В глотку бы тебе эти полешки забить!» – отвечала разгневанная стряпуха.

Но другой голос, вкрадчивый, идущий из памяти, перекрывал ор прислуги: «Так вот, Аполлоша, сюрприз тебе скоро будет – подарочек дорогой. Ты жди его, сердцем жди, не уезжай отсель…» И вот он ждал – просто ждал. Потому что хоть и страшен оказался ночной гость, но визит его был неспроста. Будет он ждать, еще как будет! А прямо под теремом, знал Светозаров, в подземном дворце бурлила сейчас пьянством и развратом и захлебывалась этим варевом другая жизнь – там шел незатихающий пир, и Губин подбрасывал в тот огонь дровишки ежечасно. К счастью, гулякам из подземелья сюда, в этот сад, вход был заказан. Зачем это надо Губину? Чего он добивался? Смотреть, как свинеют твои гости, и радоваться? Или на их фоне этот боров себя видел едва ли не образцом нравственности?

Странно, странно…

Впрочем, чего греха таить, и он сам, Аполлон Светозаров, с удовольствием окунулся в здешнее море порока, в доморощенный содом; кому расскажи потом в Петербурге – не поверят. А поверят, сами еще сюда попросятся. В райский ад Ануфрия Даниловича Губина или в его адский рай, что, в сущности, одно и то же.

Наоравшись, прислуга разбежалась. Смолкло фортепиано на третьем этаже. Завораживающая тишина охватила гостя этого престранного дома. Аполлона Светозарова все сильнее увлекала легкая дремота – пора было отправляться в свои покои и забираться под одеяло. Но так хороша была ночь! Столько в ней трепетало истомы, нежности, ароматов цветов, листьев, хвои вековых елей, ведь терем и вся усадьба завоевали буквально кусок леса. Громко стрекотали в траве сверчки. И так волновало Аполлона Светозарова странное необъяснимое ожидание встречи! Все наполнялось одной-единственной грезой!

Предвкушением, близким счастьем…

Вначале он услышал тончайший запах духов, их донес до него ночной летний ветер, затем услышал шорох шагов в траве, а после на его плечи нежно легли чьи-то руки.

– Здравствуй, милый, – сказал все еще не забытый голос.

Греза, греза!..

– Я сплю, да? – пробормотал он. – Я уже сплю…

И тут Аполлон Светозаров вскочил с лавки как ошпаренный и обернулся – на него, в черном плаще с откинутым на плечи капюшоном, смотрела она! Она – не призрак, но женщина из плоти и крови, самая что ни на есть живая, смотрела и улыбалась точно так, как когда-то улыбалась ему, прощаясь с ним у дверей Лувра.

– Вы?! – со всей страстью воскликнул он.

– Я, мой милый Аполлон, – ответила Аделаида Савойская, княгиня, путешественница, пропавшая для него, как он считал еще недавно, на веки вечные.

Возникшее молчание было мучительным! Все эти годы, когда он переживал и менялся, впадал в отчаяние и гнев, сбрасывал тонкую кожу и обрастал новой, грубой, когда у него отрастали клыки и сердце наполнялось злостью, – все вернулось к нему в эти мгновения.

– Но… почему так долго?! – сам не ожидая