Пазори - Валерий Сергеевич Горшков

Смирившись, Еля поспешила за помощью. А я тем временем присел рядом с Артуром.

– Что она тебе сказала? – спросил я. – Та девочка…

Григорян не отвечал и всё так же пялил выпученные, словно совсем без век, глаза в древний череп. Опершись плечом в вечную мерзлоту, он держал голову навесу – она как будто лежала на невидимой подушке. Даже машинально провёл под его ухом рукой, чтобы убедиться в её отсутствии.

– Нельзя нам отсюда пока уходить, – сказал я и оглядел остальные тела. – Тут опасно только нам, а там уже мы будем опасны для других.

Вернув взгляд к Артуру, отдёрнулся от неожиданности. Лёжа на боку, тот, даже не повернув голов, глядел на меня скошенным напряжённым глазом с раскрасневшимися от натуги сосудами и крохотной точкой не реагирующего на свет зрачка.

– Я уйду сегодня, – проскрежетал он, сквозь сомкнутые зубы, шевеля одними губами. – Она заберёт меня.

Хлопнули ворота. Заспешили шаги. Конюкова и врач с алой сумкой-укладкой сбежали вниз по лестнице.

– Как он? – спросила Еля.

Григорян снова молча глядел на собственную черепушку. Врач суетливо отстранил меня, пощупал пульс, безуспешно попытался развернуть Артура, после чего начал разрезать ножницами рукав.

– Что с ним? – тревожилась Конюкова, бросившаяся помогать с одеждой.

– Кататонический ступор, – объяснил доктор. – Оцепенение, может, негативистический ступор.

– Что, сразу всё? – поинтересовался я.

– А, опять вы со своими вопросами, – отмахнулся тот. – Отойдите от света, мешаете.

Отстранив меня рукой, он взялся за сумку и наполнил чем-то шприц. Не без труда отыскал вену и вколол в неё содержимое поршня.

Артур не изменил положения. Втроём мы наблюдали за его застывшим в напряжении лицом. Врач даже взглянул на часы. Наконец мимические мышцы расслабились, черты разгладились, и, медленно прикрыв глаза, он обмяк.

– Ну вот и славно, – приободрился было встревожившийся доктор. – Давайте сюда ваши носилки, Еля.

Она поспешила в биологическую лабораторию. Доктор поднял глаза на меня, точно ожидая ни то похвалы, ни то вопросов. Взгляд его был тяжёлым и заставлял чувствовать себя неуютно.

– Вы всем пациентам одежду режете? – спросил я первое, что пришло в голову.

– А ты у всех, кого видишь, телефоны воруешь?

– Вот вы о чём… – понял я причину выражения его лица. – Таком говорите вообще… Что за обвинения?

«Арктику» заполнил крик Ели. Вместе с врачом мы бросились в бокс лаборатории. Конюкова стояла внутри. С искривлённым от ужаса лицом, она держалась за голову и глядела на пустой анатомический стол. У её ног валялись мягкие синие носилки.

– Что с вами? – спросил доктор, подлетая к Еле.

– Пропала… – бормотала та. – Она пропала… Кто взял? Кто сюда заходил?!

До меня наконец дошло. Айрекул исчезла. Вчера ещё лежал на столе мохнатый мамонтёнок, а сегодня от него остался лишь пучок шерсти.

– Сумку, – скомандовал врач.

Я поспешил за укладкой. Наклонившись за ней, задержал взгляд на размерено сопевшим и сжавшемся в позу эмбриона Артуре. Почему-то боялся вновь ощутить на себе взгляд его нечувствительных к свету глаз. Но он не стремился меня напугать.

В лаборатории растерянная Еля уже сидела на стуле, а врач наполнял кружку водой из бутылки. Покопавшись в сумке, он извлек из неё блистер, выдавил себе в ладонь таблетку, затем смерил взглядом Конюкову и добавил ещё одну.

– Вот, пейте.

Она медленно одну за другой проглотила таблетки. Дрожащей рукой звякнула кружкой по своим брекетам, пригубила воды и бездумно уставилась на стол.

– С тебя пятнашка, – сказал мне врач.

– Не дороговато ли для полевой медицины? – возмутился я.

– За телефон, дебил, – бросил он.

– А, да… – усмехнулся я. – Сейчас в банкомате сниму только. Ещё что вы потеряли? Может, мешок с деньгами обронили где-нибудь в тундре?

– Ну и дубина, – рассмеялся врач. – Ты точно учёный, или самозванец?

Он поманил меня к выходу из лаборатории рукой и ткнул пальцем куда-то на утопающий во тьме потолок бурового комплекса. Там горело бледно-красное кольцо диодов.

– Тупица, здесь камеры почти везде, – сказал он. – По-хорошему: пятнашка. Не заяву же мне на тебя катать, ну?

Отпираться было бесполезно. Это для меня тут происходила какая-то чертовщина, а у него шла привычная жизнь. И тут появляюсь я, ворую телефон – должно быть, единственное его развлечение посреди снежной пустыни.

– Да у меня и нет с собой… – сдался я. – Сможешь заказать новый с моей карты?

Тот подумал немного. Затем хлопнул по плечу и протянул руку.

– Лады, уговор, – сказал он.

Пожал его излишне мягкую, точно и вовсе без костей ладонь.

– Кататоника вашего давайте ко мне на присмотр, – скомандовал он. – Еля, а вам лучше бы поспать. Сможете дойти сами?

Она, уже успевшая извлечь из кармана вывко и теперь бездумно теребящая его в руках, коротко кивнула.

Мы с врачом уложили Григоряна на носилки. Понесли к медпункту. На выходе приметил стоящие у стены лыжи с палками. Взглянул на мотавшиеся между моими руками ботинки Артура. Несмотря на разницу в росте, размер был подходящий. Еля плелась где-то позади. Свернула к домику.

Разместив реставратора в палате, начал снимать с него лыжную обувь. Доктор задержался в дверях.

– Я не пойму, ты и правда недоумок? – спросил он. – Или клептоман? Обувь-то зачем чужая тебе?

– Оставлю ему свою, – ответил я.

Отмахнувшись, доктор пошёл в соседнее помещение. Через мгновение за стеной зашумел электрический чайник. Настоящий звук цивилизации. Такой здесь слышали только кочевники.

Обмен обувью состоялся успешно. Немного давило на пяточное сухожилие, но в целом было терпимо. Поспешил в наш домик, где застал дремлющую лицом к стене Елю. Порывшись в вещах, обнаружил сигнальную ракетницу. Отбросил в сторону. Отыскал кошелёк. На пути к буровой заскочил в медпункт.

Закутанный в тёплое одеяло поверх куртки врач стоял у входа, потягивая крепкий чай. Пахло лимоном.

– Вот, – я протянул ему свою кредитную карту. – Пин-код – четыре единицы.

Он хохотнул в кружку, сплюнув в неё немного чая.

– Даже не сомневался в тебе, – сказал он.

Нацепил лыжи Ели, повернулся в направлении становища кочевников и покатил. Из-за длительного отсутствия практики поначалу было непросто. Но со временем мышцы сами всё вспомнили, и я даже сумел перейти на коньковый ход. Ехал не слишком шустро, но быстрее чем пешком раза в два-три – точно.

Обогнув чумы оленеводов, пронёсся мимо. Охранявшие оленей собаки, видно, загрустившие от скуки, подорвались с места и, немного пробежав за мной на расстоянии проводили лаем, благодарно повиливая хвостами за неожиданное развлечение.

Отклонившись ещё немного в сторону от кочевья, вдруг налетел на уплотнившиеся следы снегохода. Остановился. Они уходили назад и, огибая широкой дугой жилища кочевников, вели