Пазори - Валерий Сергеевич Горшков

Мне представилась большая удача поговорить с шаманом, которому я доверял, о вещах, в которых я не разбирался. Несмотря на все объяснения, ощущение, что Нойко умело водил меня за нос, только крепло с каждой минутой. Я не мог объяснить эти переживания рационально, скорее у меня возникло какое-то шестое чувство.

– Вам что-нибудь известно про Хэдунгу? – спросил я.

– Страшная напасть, – ответил тадебе, замедляя ход нарт. – В одну ночь может сгубить всех людей и оленей.

Он перехватил хорей в другую руку, наклонился и на ходу поднял куртку Рюмина. Осмотрел, вдохнул запах и бросил обратно на лёд.

– А вы знаете, как она выглядит? – спросил я, ожидая описания, похожего на то, что видел я накануне.

– Хэдунга-то? – удивился мужчина. – А как чума выглядит?

Я задумался. И действительно. Если Хэдунга – болезнь, то почему она имела какое-то, пусть и нематериальное, но осязаемое воплощение? Компетентного мнения со стороны я так и не получил. А все опросы остались. Теперь ещё больше захотелось разобраться, обманывал ли меня инженер. Было ли это чёрно-прозрачное нечто болезнью, или же являлось чем-то другим? Боролся ли он с ним или питал его, сохраняя от распада? В том, что явление было порождением зла, у меня не оставалось сомнений – чтобы понять это, хватало одного воспоминания о том, как Хэдунга (или то, что ею назвал Нойко) превращало всё вокруг в никогда не существовавшее «ничто».

– Вы сталкивались с ней?

Шаман взглянул на меня как на умалишённого. Уселся поудобнее.

– Был бы тогда я тут? – спросил он.

– А вот это в таком случае что? – я сдёрнул свою перчатку и показал ему ладонь.

Он без интереса осмотрел мою руку и ничего не ответил. Только хмыкнул. Повернув ладонь к себе, с изумлением увидел, что прозрачный шрам на ней исчез. Не мог понять, в какой момент это произошло, возможно, на это повлияло удаление от Тамбея, где обитала Хэдунга.

Ехали дальше. К моему удивлению, я действительно забрался далеко от деревни. И ведь даже не почувствовал усталости – до того меня разогнал азарт преследователя.

– А может быть такая густая тьма, что её становится не видно? – вновь нарушая тишину, спросил я.

– Настоящую тьму всегда не видно, – сказал он. – То, что люди привыкли называть тьмой – отсутствие света, в котором и обитает истинная тьма. Как духи слышат вместо человеческой речи треск костра, так и люди не в силах заметить присутствие духов и принимают их за что-то другое.

– Но ведь болезни – это духи? – уточнил я, вспомнив рассказы Ани о ненецком видении мира. – Почему же вы тогда говорите, их нельзя заметить?

– Потому что Семь Смертей могут увидеть лишь редкие шаманы, – ответил я нянгы. – И я не из таких.

Он повернулся ко мне и сощурил глаза. От его испытывающего взгляда мне стало немного не по себе.

– Либо их могут увидеть те, кто услышал зов духов.

– Может, предков? – переспросил я.

– Нет, духов, – настоял на своём мужчина. – Это называется шаманской болезнью, когда духи выбирают тебя для посредничества. Если ты видел Хэдунгу, ты можешь стать сильным тадебе.

– Шаманом? – рассмеялся я. – Да не могу я быть шаманом, я же даже не ненец.

Как вам такой эффект Папочки? Поехал на раскопки древних останков, узнал в них себя, познал бесконечное-вечное и стал шаманом. Константин Папочка – шаман. Даже звучит смешно. Всё это выглядело как закономерный итог медленного схода моей собственной крыши. Может и не было ничего – ни Хэдунги, ни скелетов, ни говорящих с людьми сияний. Вдруг я вообще уже давно свихнулся и сейчас в лучшем случае просто безобидным дурачком слонялся по тундре. А в худшем – смотрел отсутствующим взглядом в стену, примотанный к креслу-каталке и пускающий тягучую слюну по подбородку.

– Важно только то, что у тебя души сейчас нет, – сказал я нянгы. – Если удастся вернуть её – сможешь обучиться.

– Зачем мне это?

– Чтобы спастись. Дар духов и спасение неразделимы – откажись от одного, и потеряешь другое.

– А как отказаться? – спросил я.

– Как и от любого подарка судьбы, – отвечал шаман. – Чтобы отказаться от удачи, достаточно не протянуть руку и проплыть мимо по течению.

Сенгакоця (VIII)

– Ты стал тадебе? – спросил сиделка.

Откуда-то со стороны послышался оборвавшийся смешок, словно кто-то проглотил хохот.

– Кто здесь ещё?

Я слепо огляделся, запрокидывая голову. Надеялся, под повязку попадёт хоть немного света, однако перед глазами оставалась тьма. Снова забряцали колокольчики, и кто-то положил мне на плечо посох.

– Кроме нас тут никого нет, – шепнул незнакомец. – Дом старый, скрипит.

Вдохнул воздух полной грудью. Запах дров из печки смешивался с остаточным ароматом морошки, всё ещё тлеющими благовониями и сосной дощатого пола.

– Мы всё ещё в Тамбее? – предположил я. – Давайте уже снимем эту повязку…

– Нельзя, – оборвал собеседник. – У тебя травмированы глазные яблоки, пока свет только навредит, потерпи, время ещё не пришло.

– Тогда дайте мне сесть по-человечески! – потребовал я. – Чего усадили меня на пол, как собаку?!

– Доверься мне, – отказал мужчина. – Только в таком положении ты продолжишь вспоминать, осталось совсем немного.

Его интерес к моим воспоминаниям начинал нервировать. И что ему за прок от того, что со мной произошло? Не представился, с трудом признался, что он тадебе, шептал и подсовывал подсказки. Откуда у него вообще все эти предметы? Появилось ощущение, что мне не помочь пытались, а допрашивали.

– Что я должен вспомнить?

– Слово. Всего одно слово.

– Так бы сразу и сказали, – усмехнулся я. – Чего тянуть. Есть у меня слово, правда, не одно, а целых три.

– Три? – воодушевился собеседник. – В послании должно было прозвучать одно…

– Три-три, – прервал его я. – Слушайте внимательно своё послание…

Я поманил его к себе жестом и почувствовал, как тот наклонился. Пахнуло химозным лосьоном после бритья.

– Идите на хрен, – прошептал я. – По такому курсу послание.

Он замер на минуту, а затем отстранился. Отошёл в сторону и что-то нервно схватил. С шумом набрал в лёгкие воздуха. Раздался оглушительный гудок. Он был таким мощным, что задрожали даже окна в рамах и звякнула керамическая крышечка в заварочном чайнике. Звук резанул по перепонкам, на время лишив их чувствительности.

Скривившись от боли, приник к полу. Звон в ушах начал отступать, позволяя мозгу наконец идентифицировать услышанное. Точно комната находилась на палубе грузового танкера, и в рубке кому-то приспичило подать сигнал. Прозвучавший протяжный гул вызвал очередное воспоминание.

– Вы и про сихиртя знаете? – спросил я.