Холодный страх - Арно Штробель

Бёмер кивнул.

— Придумаю, когда начнут спрашивать. Это всё?

— Да. Но постарайтесь, пожалуйста, не привлекать к операции лишнего внимания.

— Само собой.

Макс был уверен: по тону Бёмера не он один понял, что на самом деле тот думает на этот счёт.

Первый адрес привёл их в Рат, на северо-восток города. Там стояли три здания, образующие букву П: жилой дом посередине и два длинных строения по сторонам. Одно оказалось коровником, другое — сараем для техники, инвентаря и сена.

Хозяин, как сообщила им жена, когда они позвонили в дверь дома, был в коровнике.

Едва переступив порог, Макс чуть не развернулся обратно.

Запах навоза от сорока с лишним коров был, конечно, тяжёлым и резким, но по-настоящему душили его кучи сена. Сильная аллергия на него обнаружилась у Макса ещё в детстве, когда он ездил к дяде под Нойс — у того тоже была ферма.

Он старался не обращать внимания на резь в глазах, раздражение в горле и подступающую одышку и сосредоточиться на мужчине, который примерно посередине прохода между стойлами сгребал корм из тачки в длинный желоб.

Не успел Макс сделать и нескольких шагов, как на лицо и руки ему сели первые мясные мухи.

Отмахиваясь от них, он невольно вспомнил маску из мух — и от этого отвращение к насекомым стало почти невыносимым.

Гюнтер Коммлингер был ещё молод — вряд ли старше тридцати пяти. Когда Бёмер представился сам и представил Макса, фермер внимательно, с заметным недоверием изучил оба служебных удостоверения и только потом сказал:

— Ага. И что вам от меня надо?

— Мы просим вас в ближайшие ночи быть особенно осторожным и всё тщательно запирать. Прежде всего дом.

— Ага. А с какой стати?

— Это чисто профилактическая мера. У нас есть сведения, что в округе может орудовать банда домушников.

— И что, по-вашему, они тут найдут? Думаете, у меня в подвале сейф, набитый деньгами?

— Мы этого не знаем. Но и они тоже. Фермы обычно стоят на отшибе, туда проще забраться незаметно.

— Ага. Только мы дома. Они не полезут в дом, если хозяева внутри. А если полезут…

Он ударил сжатым правым кулаком в левую ладонь и ухмыльнулся.

— Я десять лет в бокс ходил. Пусть только сунутся.

Бёмер кивнул.

— Возможно. Но всё-таки не стоит недооценивать риск. Просто в ближайшее время запирайтесь как следует и сразу сообщайте нам, если заметите что-то необычное.

Макс каждую секунду отмахивался от мух, роившихся вокруг лица. К одышке, вызванной аллергией на сено, прибавлялось удушающее отвращение к этим толстым, отливающим синевой тварям.

— Я выйду.

Говорить было трудно. Не дожидаясь реакции напарника, Макс отвернулся и быстро вышел из коровника. Снаружи он жадно втянул воздух, который показался ему почти горным, хотя запах навоза чувствовался и здесь.

Через минуту появился и Бёмер.

— Что с тобой?

— Аллергия на сено. И эти мухи…

— Да, мне они тоже осточертели. Полагаю, ассоциация у тебя была та же, что и у меня?

— Да. Меня до сих пор мутит.

— Может, мы и правда идём по верному следу. Может, загадка этой маски из мух понемногу начинает проясняться.

Они объехали ещё две фермы, и там Макс пережил примерно то же самое, что у Коммлингера.

Потом в списке появилась конюшня, адрес которой Хильгер прислал по электронной почте.

Её хозяйкой оказалась чрезвычайно полная женщина лет сорока с небольшим. При одном взгляде на неё Макс невольно подумал, не должно ли общество защиты животных вмешаться уже в тот момент, когда она пытается сесть на лошадь. И всё же куда сильнее его занимал другой вопрос: как ей вообще удаётся взобраться на спину такого крупного животного?

Бернадетта Райнерт была крашеной блондинкой с волосами до плеч и, как почти все женщины, которых они уже видели в этой конюшне, носила обтягивающие бриджи для верховой езды. Они так плотно облегали её тяжёлые бёдра, что Максу невольно вспомнилась колбасная оболочка.

Она привязала серую лошадь, которую вела в поводу, к кольцу на внешней стене конюшни, затем повернулась к ним, ослепительно улыбнулась и показала два ряда безупречно ровных зубов.

— Добро пожаловать. Я одинокая женщина, так что радуюсь любому визиту двух привлекательных мужчин — даже если они из полиции.

С этими словами она подмигнула Бёмеру и с явным расчётом выставила вперёд внушительную грудь.

Увидев выражение лица напарника, Макс стиснул зубы, чтобы не расхохотаться.

— Э-э… да… в общем… мы хотели бы посоветовать вам в ближайшее время быть особенно осторожной и всё как следует запирать. Особенно дом.

— Да? И почему же?

Ну и взгляд, отметил Макс. Хоть сейчас на экран.

— Неужели по округе рыщут разбойники? — спросила она низким, хрипловатым голосом.

Бёмер дважды подряд прокашлялся и провёл рукой по бороде. Макс уже чувствовал, что ещё немного — и ему придётся отвернуться.

— Именно так. Мы… — Бёмер снова кашлянул. — Мы получили информацию, что в этих местах может действовать банда взломщиков.

— Хм…

Бернадетта Райнерт чуть выпятила нижнюю губу.

— А вы из отдела по борьбе с грабежами?

— Нет. Но мы помогаем коллегам.

— Понимаю. А если я завтра пойду в бутик, украду там облегающее платье с глубоким декольте, вы приедете меня арестовывать?

— Нет, вряд ли. Этим, скорее всего, займутся патрульные.

— Какая жалость.

Она тяжело вздохнула.

— Значит, придётся оставить двери открытыми и надеяться на визит грабителей.

— Вам… кхм… всё же стоит отнестись к предупреждению серьёзно.

Никогда ещё, подумал Макс, Бёмер не выглядел таким беспомощным.

И тут её улыбка стала лукавой.

— Разумеется, я так и сделаю. И спасибо за предупреждение. Я вас смутила? Простите. Но когда ещё представится шанс пообщаться при исполнении сразу с двумя настоящими криминалистами? Устоять было невозможно. Но выражение вашего лица стоило всех усилий.

Макс понял, что она водила за нос не только Бёмера, но и его самого. Бернадетта Райнерт оказалась на удивление приятной женщиной, с отличным чувством юмора и редкой самоиронией, и среди мрачной вязкости этого расследования встреча с ней подействовала на него почти освежающе.

Впрочем, как именно ей всё-таки удаётся забираться на лошадь, он по-прежнему не понимал.

Когда около восьми вечера Бёмер наконец решил, что на сегодня хватит, Макс с нетерпением думал о горячем душе. Хотелось смыть с себя запахи,