Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

Кроме того, в конверте ещё два ключа; один — от обшитого панелями фургона Ford. В автопарке городского департамента санитарии есть фургоны этой марки и модели. На двери «Форда» — городской герб; крупными буквами выведено: ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННОГО ЗДОРОВЬЯ; ниже он подтверждает полномочия надписью ЭКСТРЕННОЕ РЕАГИРОВАНИЕ; номера тоже указывают, что машина принадлежит городу, хотя на самом деле это не муниципальная собственность. Однако такой фургон может появиться где угодно, не привлекая лишнего внимания, и его можно оставить в любой зоне, где остановка запрещена, без риска получить штраф или быть эвакуированным — а значит, Безымянный получает ту степень мобильности, которая ему необходима в этом переполненном мегаполисе.

В салоне лежат также чёрный дождевик до середины бедра с капюшоном и небольшая сумка. Он надевает дождевик поверх джинсов и свитера с круглым вырезом и садится, поставив сумку между ступнями.

Машина проезжает промышленную зону, затем — каньоны стеклянных башен, вспыхивающих отражениями молний: здесь деньги преследуют предприятия и вполне законные, и криминальные. Наконец они оказываются среди кирпичных и шлакоблочных доходных домов; «Форд» под видом санитарной службы стоит у красного бордюра, наплевав на знак, угрожающий нарушителям.

Натянув капюшон и застегнув дождевик до самого горла, человек, который не Джон Уотсон, выходит из лимузина. Он проходит за фургоном и поднимается по залитым лужами ступеням к входной двери дома, лучшие времена которого, возможно, остались лет шестьдесят назад.

Квартира женщины — на четвёртом этаже. Безымянный не доверяет лифту. Он идёт по лестнице — там не работает примерно треть светильников.

Коридор на четвёртом этаже пахнет застоявшейся едой, дымом марихуаны и смутно — мочой.

Он звонит и чувствует, как она оценивает его через «рыбий глаз». Дверь приоткрывается — на мощной цепочке. В щели виден один глаз, серый с голубыми крапинками; он смотрит не мигая — как взгляд обитателя аквариума, который вглядывается сквозь стекло, отделяющее его маленький безопасный мирок от большого, опасного.

Поскольку именем Джон Уотсон он будет пользоваться только в отеле, он говорит:

— Пол Дрейк, мэм. Мы говорили по телефону.

Регина Белмонт закрывает дверь лишь на секунду — чтобы снять цепочку. Открыв снова, Безымянный улыбается, встречается с ней взглядом и не задерживается ни на миг на правой половине её лица.

По фотографии, которую он видел раньше, он знает, насколько сильны увечья. Даже после множества операций и пересадок кожи её лицо — свидетельство ненасытного аппетита огня, подкармливаемого летучим ускорителем. Сделать правую половину лица «как было» уже невозможно.

Ей повезло не ослепнуть на один глаз. Повезло, что волосы отросли. Повезло выжить. Но на этом везение заканчивается. Она потеряла мизинец и безымянный палец на правой руке — и это кажется жутко символичным, потому что в том же пожаре она потеряла и двоих маленьких детей: трёхлетнюю Шерри и пятилетнего Энди.

— Входите, мистер Дрейк.

Он снял дождевик и собирался оставить его в прихожей. Но Регина вешает его на напольную вешалку; с полы капает на резиновый коврик.

— Ну и буря, — говорит он. — И, говорят, сразу следом должна прийти ещё одна.

Она отвечает:

— Я люблю дождь. Я могу сидеть у окна и смотреть на него хоть весь день.

Он думает: не потому ли ей так нравится дождь, что он — противоположность огню.

2

Гостиная Регины Белмонт — помещение скромное, но обставлено удобно, пусть и недорого. Книги переполняют полки, лежат стопками на полу.

Единственный свет идёт от лампы возле дивана, на котором она, возможно, свернулась калачиком с книгой, когда он позвонил.

Он подозревает, что в солнечные дни она задвигает жалюзи и живёт всё равно при одной-единственной лампе. Ей нужны тени не потому, что она стесняется своей внешности, а потому, что острые грани и яркие поверхности реальности режут её. Она живёт в печали, и эти тени — её отражение.

Она указывает на кресло. Безымянный садится, держа сумку при себе. В воздухе стоит запах свежесваренного кофе; она предлагает, он отказывается. Она устраивается во втором кресле.

Лампа возле дивана стоит по правую руку от неё — так, что изуродованная половина лица не оказывается в тени. Это выглядит не случайностью, а расчётом.

— Чек пришёл, я его внесла, — говорит она.

Чек был на шесть тысяч долларов.

— Такой же вы будете получать каждый месяц.

— Я благодарна, но не понимаю. Что такое траст «Харткрафт»?

— Трудно поверить, но я не знаю. Я знаю лишь, что вас выбрали в качестве получателя, траст платит все налоги с ваших выплат, и каждый январь вы будете получать отчёт.

— Но вы же на них работаете. Вы должны знать больше.

— Нет, я не работаю на траст. Я… посредник.

Ей, вероятно, было бы ещё труднее поверить, что он не знает ни своего настоящего имени, ни личностей тех, кто поддерживает то, чем он занимается. Его память охватывает лишь два последних года — с того момента, когда он отправился в первую из этих миссий; остальные тридцать с лишним лет жизни скрыты за стеной амнезии. Регине, вероятно, было бы сложно принять и другое: его амнезия, похоже, не естественная, а устроенная искусственно — почти наверняка с его же согласия.

— А что я должна делать взамен всех этих денег? — спрашивает она.

— Вы когда-то преподавали английский. Вы хорошо пишете. Ведите дневник того, как у вас идут дела, и каждый январь отправляйте его в «Харткрафт».

— Какого прогресса?

— От горя — к принятию. От злости и посттравматического стресса — к миру. Насколько я понимаю, они изучают подобные вещи и разрабатывают программы помощи людям.

Это ложь. Он понятия не имеет, что такое траст «Харткрафт» и чем он занимается, кроме одного: он платит деньги тем, кто тяжело пострадал.

Пока они разговаривают, Регина Белмонт ни разу не пытается приуменьшить заметность своего увечья. Она словно принимает свои страшные шрамы как заслуженное наказание, хотя не должна чувствовать вины за смерть детей. Но быть единственной, кто выжил, — это, должно быть, отдельная тяжесть на сердце, помимо самого горя.

Она тихо говорит:

— Я по-прежнему чертовски злюсь и на нервах. За два года я не сдвинулась ни на шаг. А горе… оно навсегда.

— Тогда и пишите об этом. Им нужна честность.

На миг она смотрит, как дождь смывает окна, как город внизу тонет в шторме. Небеса,