Пазори - Валерий Сергеевич Горшков

Я ужаснулся, но вовремя понял, что и радужка, и зрачки у незнакомца были, просто их покрывали огромные бельма. Несмотря на это, старик, судя по всему, утратил зрение не окончательно. Он изучил меня взглядом и улыбнулся, демонстрируя где-то трёхсантиметровый железный клык, торчащий на нижней челюсти слева вместо обычного. По всей длине зуб был покрыт гравировкой орнамента «пасть медведя». Да и сам клык был медвежьим, а не человеческим.

– Железный клык… – проговорил я под нос, вспомнив слова я нянгы о нужном мне выду тана.

Это был тот самый шаман Верхнего мира из Салехарда, о котором все вокруг говорили. Стоило отдать должное, над имиджем он поработал хорошо – все странности в его внешности отлично сочетались и сообща работали на вызов благоговения у собеседника. А ведь мы даже не начинали говорить.

– Да-а-а, – с наслаждением протянул шаман и повернулся к пьющему чай Нойко. – Хворь и впрямь сильна.

– Костя, знакомься – Йико, сильнейший выду тана из тех, что ещё с нами, – сказал инженер. – Приехал специально по твоему вопросу.

Я ещё раз более внимательно взглянул на тадебе.

На нём была вытертая малица неопределённого цвета, увешанная вперемежку колокольчиками, бубенчиками и пучками металлических цилиндриков.

На груди висели сразу три бляхи. Центральная была в форме солнца со скрученными, точно рукава млечного пути, лучами. Может это и не солнце вовсе было, а галактика? Две подвески по бокам выглядели чуть меньше и изображали каких-то неведомых существ с неопределённым набором конечностей. При этом один был антропоморфен, а второй походил скорее на птицу. Они изображали духов-покровителей шамана.

Украшенный незнакомым мне узором пояс был пуст.

Кожа на руках старика сморщилась курагой. Да и сам он был настолько глубоко стар, как трёхсотлетняя черепаха. Движения его были медлительны и не точны. Он с третьей попытки просунул дрожащий палец в ручку и неспешно потянул кружку ко рту. Там она звякнула об его оттягивающий нижнюю губу зуб, и он начал пить.

Вид выду тана разом уничтожил все мои намерения и вопросы. Помявшись, я присел сбоку стола на табурет. Нойко передал мне уже заполненную чаем кружку. Старик глядел на меня и совершенно не моргал. Из-за этого в его взгляде было что-то рыбье. Причём по хищному рыбье.

– Хабча Минрена и Хансосяда, говоришь? – усмехнулся шаман, покачав головой.

– Простите, я не понял…

– Это злые духи, – начал объяснять Нойко. – «Приносящий болезни» и «Уносящий разум», я полагал, что из-за них твой недуг.

Старичок сквозь кашель посмеялся в кружку и утопил свой смех в чае. Он даже несколько раз булькающе хохотнул, прежде чем замолчать. И как он не захлебнулся?

– У тадебе другое мнение, – подметил инженер.

– Тадебе не мнит, – повысил голос шаман. – Он знает.

Нойко приготовил чайник, но шаман, опрокинув остатки напитка, перевернул кружку донышком кверху.

– Ёльцейв, – сказал Йико и упёр свои сухие руки в края стола, растопырив трясущиеся локти.

Покачиваясь на ногах, он поднялся, прошаркал в центр комнаты и расставил руки в стороны, точно готовясь к распятию.

– Тадебе будет камлать, – известил он.

Нойко поспешил к своей постели, взял с неё тяжеленный от висящих предметов широкий кожаный ремень и нацепил его на гостя. На поясе была варежка из собачьего меха, пушистая колотушка для пензера, лапа росомахи, клык медведицы, по форме и размеру повторяющий железный клык самого тадебе, клюв лебедя и бивень моржа. Между предметами висели кожаные лоскуты. Слева чуть, в стороне от других магических атрибутов, белела целая шкурка песца – казалось, животное ещё было живо и по какой-то причине послушно позволило закрепить себя на ремне.

Я не знал, откуда мне известны названия всех этих предметов, но понимал, что не ошибался в их происхождении.

Инженер подал выду тана головной убор. Он отличался от тех, что я прежде видел у других шаманов, отсутствием бахромы. Это скорее был кожаный шлем с вшитой спереди глухой деревянной маской без отверстий для глаз и дыхания. В геометрически идеальном деревянном овале было выстругано юношеское лучезарное лицо, чем-то отдалённо даже напоминавшее загадочно улыбавшегося Будду. С той разницей, что веки маски были распахнуты. В искусно вырезанной радужке глаз узнавались крохотные солнца. Искусственное лицо было окружено седым мехом белого медведя. Из него по бокам свисали металлические серьги с зеркальными круглыми жетонами и цветными перьями-отвесами. Затылок утягивали бесчисленные разноцветные ленты, сплетённые в тугие длинные косички, падающие на спину до поясницы.

Надев маску, выду тана распрямил сгорбленную спину и подтянулся. Я был готов поклясться, что услышал хруст его суставов, принявших правильное положение под воздействием внезапно налившихся силой мышц.

Чудесным образом избавившиеся от тремора руки шамана отвязали с пояса один за другим два кожаных лоскута и протянули их нам с Нойко.

– Наденьте, – потребовал голос под маской.

Это был уже не старческий голос, а голос полного сил мужчины в своей лучшей форме. Властный, твёрдый бас с завораживающей хрипотцой.

Едва взяв в руки кожаную ленту, я понял, что она представляла из себя снежные очки. Вместе с тесёмками они были сделаны из единого куска мягкой кожи. Вместо линз в него вделали две медные пластины с узкими горизонтальными прорезями для глаз миллиметра два в ширину и около пяти сантиметров в длину.

Инженер ловко надел очки, повязав тесёмки бантом у себя на затылке.

– Зачем они нам? – спросил я, но всё равно сделал то же самое.

У меня вышло не так хорошо, как у Нойко. Видно стало намного хуже – точно свет в лампаде приглушили.

– От лишнего света, – спокойно пояснил очевидное тадебе, продевая левую руку в трёхпалую собачью варежку.

Неспешной, но уже не старческой походкой он подошёл к кровати и развязал холщовый чехол, под которым скрывался бубен из кожи винного цвета с такими же как у пензера Нойко выступами на торцах. Однако если у инструмента самбдорта их было всего четыре, то на этом – около четырнадцати, и они делали его похожим на огромную шестерёнку. Бубен шамана кроме сложной формы и необычного оттенка больше не имел никаких украшений – ни символов с рисунками, ни меха, ни подвесок или лент.

– Не касайся его, – шепнул Нойко. – Нельзя пока камлает.

– Руку, – приказал шаман, глядя на меня деревянными глазами-солнцами.

Протянул ему правую. Он склонил голову и сжал воздух вокруг моей ладони, не касаясь её. Повернул, и ставшая неподвластной мне конечность последовала за его движениями, будто он и впрямь держал