Thornbird - Эль Кеннеди

Коннор стискивает зубы.

— Ладно, хорошо, что он не лежит мёртвый в канаве. Но сегодня он нас серьёзно подставил. Лучше бы он был на игре завтра.

Меня это настолько беспокоит, что я в миг бегу обуваться. Следом хватаю куртку в прихожей и выскальзываю, прежде чем кто — то успевает спросить, куда я иду. Некоторые могут бояться идти через лес в темноте, но, несмотря на мысль о том, что меня может съесть медведь, я не чувствую особого страха, пробираясь к дому Эверетта.

Я иду по длинной подъездной дорожке. Весь дом освещён. Слышен лай изнутри и из отдельно стоящего здания рядом. Вольеры.

— Райан?

Я отворачиваюсь от крыльца и замечаю Эверетта на лужайке, выходящего из тени. Он с Беллой, старой золотистой ретривершей. При виде меня собака подходит и тыкается носом в мою руку.

— Привет, девочка, — бормочу я, приседая, чтобы погладить её. Я чешу её мягкие уши, глядя на Эверетта. — Привет.

— Что ты здесь делаешь?

Выражение его лица мрачное. Совсем не похоже на Эверетта. В школе он был обаятельным и беззаботным футболистом, поэтому странно видеть его с каменным лицом, поникшими широкими плечами и раздраженным видом.

— Я слышала, ты пропустил тренировку. Я волновалась.

Он скрещивает руки на груди.

— С каких пор тебя волнует, хожу я на тренировки или нет?

Его грубость задевает, и на мгновение мне хочется отступить, сказать что — то незначительное и уйти. Но он заслуживает большего.

— У тебя стипендия, — напоминаю я ему. — Если пропуск тренировки поставит это под угрозу...

Он смеётся, но в этом смехе нет веселья.

— Точно. Нельзя допустить, чтобы золотой мальчик оступился. — Он потирает затылок. — Я пропустил одну тренировку. Никому нет до этого дела.

— Эверетт. — Я в последний раз глажу Беллу, прежде чем выпрямиться. — Ты так много работал. Не позволяй тому, что я сделала, всё испортить. Ты лучше этого.

Сжав губы, он отводит от меня взгляд и разворачивается, чтобы пройти через лужайку. Он тихо свистит Белле. Собака послушно бежит за ним, будто рада ещё раз прогуляться перед сном.

Я спешу за ними. Раздражённая. Я понимаю, что он расстроен из — за того, что я его бросила, но не обязательно быть таким мудаком.

— Эверетт, да ладно, подожди.

Трава пожухла от осеннего холода и хрустит под моими ботинками. Он оглядывается через плечо, когда мы подходим к краю лужайки, минуя кострище.

— Зачем ты на самом деле пришла, Райан?

— Я же сказала, я хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Я не хочу, чтобы ты пропускал тренировки и портил свою жизнь из — за того, что я...

Он перебивает меня смехом.

— Ты думаешь, это из — за тебя?

Я моргаю.

— Что я сидел в одиночестве и тосковал по Райан Шипли, не в силах сделать пас, не разрыдавшись от тоски по тебе?

Теперь я чувствую себя глупо.

— Я пропустил тренировку, потому что здесь крутился один мудак — репортёр.

Я хмурюсь.

— Какой репортёр?

— Не знаю. Журналист из какого — то крупного журнала. Всегда находится кто — то новый, кто приходит задавать вопросы и совать нос не в своё дело. — Он издаёт презрительный звук. — Она пишет статью к десятилетней годовщине и хочет взять интервью у всех, кто связан с делом. Подкараулила меня после школы.

— О. Я не знала, что журналисты донимают тебя в школе.

— Они всегда донимают. Как и все эти криминальные фанатики. Раньше они тоже приходили к дому, пока Никки однажды не спустила на них собак. — Он фыркает. — Теперь они знают, что не стоит вторгаться на частную территорию.

— Мне жаль. — Я даже не подумала о том, как это ужасно для семьи Джеймсов.

— У этих стервятников нет стыда, — говорит Эверетт, качая головой. — Ищут тела. Относятся к этому как к какому — то грёбаному спорту, а не к чьим — то жизням.

Я киваю. Я не говорю ему, что именно так я и чувствую.

— Они копают и копают, снова поднимая всё это на поверхность. А я просто хочу забыть. Моя мать мертва. Ничто не вернёт её.

Он сворачивает с травы к началу тропы, уходящей в лес. Я невольно иду за ним. Мне следовало бы пойти домой и не ввязываться в это. Мой отец — причина того, что Эверетт постоянно сталкивается с этими любопытными людьми. Но я не могу удержаться.

Мы подходим к поляне с несколькими деревьями и кованой скамейкой, обращённой к небольшому колодцу. И не к декоративному колодцу, как у дома Шипли. Этот — из древнего камня, с ржавым ведром, настоящий.

Эверетт опускается на скамейку, положив руки на бёдра.

— Это было любимое место моей мамы и сестры, — говорит он, кивая на колодец. — Они сидели здесь и делали маникюр. Любимым цветом мамы был этот невыносимо ярко — красный. Она красила ногти и Никки, и некоторые мамы из детского сада жаловались учительнице, что их дочери приходят домой и просят такой же маникюр.

Я смеюсь, представляя маленькую Никки с её красными ноготками в школе.

— Мы втроём приходили сюда загадывать желания. Бросали монетки, хотя однажды... — он тихо смеётся, — когда Никки было четыре или пять, у мамы не было мелочи, и Никки сказала: «У меня есть идея». Она побежала в дом и взяла несколько двадцаток из папиного бумажника. У неё не было понятия о ценности денег, она просто думала, что нам нужно что — то бросить. Шестьдесят долларов в колодец, чтобы Никки могла загадать новую Барби.

— Это дорогая Барби.

— Иногда я прихожу сюда, чтобы чувствовать себя ближе к ней. — Он вздыхает. — Чтобы забыть о том дерьме, которое называется моей жизнью.

Мне хочется взять его за руку, но я боюсь, что это будет неправильно истолковано. Я могу быть другом Эверетта, но не больше. Не когда между нами висит этот секрет.

— Неужели всё так плохо? — тихо спрашиваю я.

Он фыркает.

— Плохо — это еще мягко сказано. Моя мать умерла. Мой отец больше заботится о том, чтобы осыпать лаской своих собак, чем о детях. Никки — сущий кошмар. Я только что узнал, что она спит с каким — то неудачником из Брайса, чтобы достать наркотики. Так что да, «дерьмовое шоу» — это точное определение.

— Твоя сестра всегда так себя вела, или это началось недавно?

— Всегда. По крайней мере, с тех пор как у нее начался пубертатный период. Папа говорит, это потому, что в её жизни нет материнской фигуры. — Он замолкает и рассеянно гладит Беллу