Thornbird - Эль Кеннеди

Я разворачиваю письмо и начинаю читать.

Мой маленький воробушек,

Они назовут меня трусом за это, но из всех людей, оставшихся в этом мире, я думаю, только ты способна понять. Пришло время уйти. На моих условиях. Я не позволю никому другому решать, когда и как я покину этот мир. Этот выбор, по крайней мере, будет моим.

Я доверил тебе своих воробушков. Моих красивых. Ты присмотришь за ними, правда? Убедишься, что их никогда не потревожат. Храни их в своём сердце, как я хранил тебя в своём. Держи их близко. Храни их в безопасности.

Несколько последних мыслей о птицах, просто потому что они напоминают мне о наших хороших днях. Знаешь ли ты, что странствующий голубь может пролететь более пятисот миль за день? Или что если ты услышишь пение козодоя, говорят, это предзнаменование скорой смерти? Я не слышу его сейчас, но, возможно, скоро. Мне кажется, если бы смерть была птицей, это был бы козодой. Такой тихий и неуловимый, его почти невозможно найти, когда ищешь.

Прости меня, если сможешь. За твою мать, за то, что я не смог исправить.

Я люблю тебя, Габби. Всегда.

Папа

Слова сливаются воедино, и я не понимаю почему, пока капля слезы не падает на страницу. Я быстро пытаюсь стереть её, потому что уверена, что эта бумага — важная улика, но агент Кульпа ободряюще смотрит на меня.

— Она уже обработана и отксерокопирована, — говорит он, прежде чем указать на письмо. — Переверните.

Я нахожу три небрежно написанные строчки на обороте.

Лазурная овсянка.

Магнолиевая древесница.

Пурпурный чечевичник.

Я хмурюсь, внезапно слыша голос отца в голове. Лазурная овсянка. Синяя, как летнее небо — и такая же красивая.

— Это что — то для вас значит? — настаивает Фостер.

— Это список его любимых птиц, — бормочу я. — И нет, это, вероятно, ничего не значит. Если вы читали другие письма, которые он мне посылал из тюрьмы, то знаете, что он всегда упоминает птиц в каком — то контексте. Он любил их. — Я засовываю письмо в конверт и кладу его на стол Мэгги. — Я могу идти?

Фостер смотрит на меня так, будто я попросила подвезти меня до Сатурна.

— Нет, не можете. Мы оказываем вам любезность, не занося это в официальные документы, но если вы не ответите на наши вопросы, нам придётся привлечь вас к допросу.

— Простите? — резко говорит Мэгги. — Моя племянница не обязана разговаривать с вами. Это не допрос.

— Пока нет, — говорит он, и это звучит настолько зловеще, что у меня начинают трястись руки.

В комнате внезапно становится холодно. Я натягиваю рукава до самых пальцев и прячу в них руки.

— Райан, вы должны понимать, как это выглядит. — Тон Кульпы мягче, чем у его напарника. Я не могу поверить, что они разыгрывают передо мной «хорошего и плохого полицейского». — Записка вашего отца подразумевает, что вы знаете о его преступлениях.

Моя тётя ахает.

— Вы с ума сошли? Райан не имеет никакого отношения к преступлениям Габриэля. Она была ребёнком!

У меня нет слов. Я полностью разделяю ее чувства. Они что, с ума посходили?

Агенты поджимают губы, слушая возгласы Мэгги.

— Ну же, — настаивает Фостер. — Вы должны что — то знать, Райан. Вспомните. Было ли там что — то ещё? Может, какое — то место на участке? Куда вы ездили отдыхать?

— Мы довольно основательно перекопали тот участок в своё время, — говорит Кульпа своим голосом хорошего полицейского. — Но есть ли какое — то особенное место, куда вы двое любили ходить?

— Только лес, — беспомощно отвечаю я. — Туда мы вешали скворечники. Или мы ходили на луг.

— Куда ещё? — спрашивает Кульпа. — Вы ездили в отпуск, верно?

— Не думаю. У моей мамы было мало выходных. Она постоянно была в больнице.

— Именно, — резко говорит Фостер. — И пока ваша мать выхаживала людей, ваш отец забирал их жизни...

— Джентльмены, прекратите, — резко обрывает Мэгги. — Вы её расстраиваете. Она ничего об этом не знает.

— Райан. — Фостер наклоняется ближе ко мне, полностью игнорируя мою тётю. У него такой суровый, серьезный вид, будто он изо всех сил старается казаться крутым. — Знаете, что записка вашего отца говорит мне? Она говорит мне, что вы знаете, где находятся останки его жертв.

— Вы имеете в виду эту записку? — Я поднимаю конверт, и моя рука сильно дрожит. — Эту записку, написанную психопатом — убийцей, который называет своих жертв птицами? Который каким — то образом убедил себя, что любил их и заботился о них, убивая? Вы доверяете словам этого человека?

Фостер остаётся непоколебимым.

— Эта фраза: «Убедись, что их никогда не потревожат». — Он цитирует письмо. Он выучил его наизусть. — Он не мог бы яснее дать понять, что вы что — то знаете, Райан.

— Я ничего не знаю, — настаиваю я, глаза щиплет от непролитых слёз. — Я была просто ребёнком...

— Ребёнком, да, — перебивает он. — Защита «невинного ребёнка» работает только до определённого предела. Вы хотите сказать, что он написал эту записку специально вам, и у вас нет ни малейшего представления, что он имел в виду? Никакой зацепки, где он мог похоронить этих женщин?

Моё зрение снова затуманивается, когда я пытаюсь сохранять спокойствие.

— Я ничего не знаю. Мой отец был... я даже не знала о нём, пока его не арестовали.

Фостер усмехается.

— Он готовил вас, да? Сделал своей маленькой сообщницей?

— Хватит, — предупреждает Кульпа. Он кладёт руку на плечо Фостера, но младший агент стряхивает её, продолжая сверлить меня взглядом.

— Вы защищаете его, — обвиняет он. — Может, он заставил вас поклясться хранить его тайны, может, он научил вас прятать улики. Вы даже можете быть привлечены к ответственности за...

— Я ничего не делала! — Мой голос срывается, эхом разносясь по кабинету. — Я не знала, что он делал, и я не знаю, где эти тела...

— Хватит болтать, Райан, — говорит мне Мэгги. Это предупреждение. Она встает, ее лицо искажено гневом. — Мы закончили, джентльмены.

— Миссис Шипли, — начинает Кульпа, но она рассекает воздух рукой, заставляя его замолчать.

— Нет. Если вы действительно считаете, что моя племянница в чём — то виновна, арестуйте её. Но если в вас есть хоть капля приличия, оставьте её в покое. Она ответила на достаточно вопросов на сегодня.

Челюсть Фостера сжимается, но Кульпа покорно кивает.

— Идём, — говорит Мэгги, поднимая меня на ноги. Она хватает сумочку и жёлтую папку с письмом отца.

Я словно в оцепенении следую за ней из комнаты. Коридор плывёт перед