Лаки - Марисса Стэпли

посмотрела вниз на бельё в лунном свете, льющемся через окно спальни. Она была одна. Кэри всё ещё был в ресторане, потому что тоже работал допоздна, готовя всё к их скорому отъезду, как он сказал.

Лаки не стала ему звонить. Она пошла в ванную, села на унитаз и постаралась не плакать. Она ждала. Надеялась, что это прекратится, но не прекратилось. Вскоре отрицать это стало невозможно. Она потеряла ребёнка. Бетти оставалась рядом всё это время, встревоженно рыча, в какой-то момент подтолкнув Лаки носом, чтобы та поднялась с пола ванной, когда она рухнула от боли. Теперь собака последовала за ней во двор и наблюдала, как та закапывает завёрнутый в салфетку свёрток в саду. Лаки боялась, что Бетти может его выкопать, но собака просто стояла рядом, торжественно глядя на маленький холмик свежей земли, будто понимая, что это было, что оно означало.

Это была её собственная вина, говорила себе Лаки. Она так много работала — слишком много. За последние недели она почти не думала о ребёнке. Она не была хорошей матерью — потому что у неё никогда не было матери, которая показала бы ей путь. Была ещё и часть её, думавшая, что ребёнок каким-то образом узнал и не захотел рождаться у такого плохого человека, как она. Поэтому и сбежал.

Она.

Лаки никогда не узнает точно.

Она вернулась в дом. Отмыла пол в ванной и постельное бельё. Когда Кэри вернулся домой, она сказала ему, что ребёнка больше нет, но у неё уже не осталось слёз. Она прошептала это, стоически, в темноте их спальни — а потом, в тишине, гадала, ради чего вообще они всё это время работали вместе, все эти месяцы, эти годы. Для чего вообще были нужны все эти деньги, почему им требовалось так много. Чем они были готовы жертвовать ради них.

Но деньги и афёра были как зависимость. Лаки это знала. Пути назад не было. Может быть, в новой жизни она станет кем-то другим.

Утром Кэри предложил ей сходить к врачу, но она отказалась. Она уже была на ногах и одета.

— Я в порядке. Скоро мы будем в Доминике. У меня будет всё время мира, чтобы позаботиться о себе.

Она игнорировала голос в голове, шептавший: Ради чего всё это было?  Она просто продолжала двигаться вперёд, потому что только это она и умела делать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Через два дня, грязная и измождённая, Лаки добралась до штата Нью-Йорк. Она шла вдоль шоссе к лагерю Деверо, недалеко от Куперстауна. Рядом текла река Мохок, за дорогой и деревьями, зелёного цвета хвойных иголок, медленная. Вдали маячили горы Адирондак. Наконец она наткнулась на табличку, коричневую с жёлтыми буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, В ЛАГЕРЬ ДЕВЕРО». В начале грунтово-гравийной подъездной дороги, обсаженной нескладными соснами, стоял хлипкий барьер; некоторые деревья были бурыми и выглядели больными, одно-два — тёмно-зелёными и крепкими, все несли таблички «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ: ВХОД ВОСПРЕЩЁН», прибитые прямо к стволам на разной высоте.

С одной стороны дороги стоял обветшалый сарай, когда-то, возможно, покрашенный в красный, а теперь пятнисто-оранжевый; с другой — мутный пруд, потом изгородь, потом пастбище с тремя потрёпанными лошадьми и кривоногим пони с торчащей гривой. Одна из лошадей подбежала к изгороди и заржала ей навстречу.

Она повернулась и пошла дальше по дороге. Показался сам лагерь: две хозяйственные постройки и несколько десятков передвижных домов, некоторые обшиты белым, серым и коричневым, у некоторых были навесы, крылечки и небольшие садики, заставленные украшениями. У ближайшего в окне висела табличка: «МЫ НЕ ЗВОНИМ В 911». На другом, выцветше-голубом, была табличка «ОФИС». Каблуки Лаки увязали в мягкой грязи, пока она шла к нему.

— Глория! — услышала она мужской голос.

Она остановилась.

— Чё? — прокричал в ответ грубый женский голос. Лаки пошла на звук. Впереди, по широкой пыльной дорожке, женщина мчалась на гольф-каре, будто гонялась на «Индианаполисе-500». Лаки остановилась и наблюдала, как женщина ударила по тормозам перед мужчиной в клетчатой рубашке, распахнутой настолько, что показалось пузо, натянутое так туго, что казалось, будто это больно. Гравий и пыль взлетели вверх, грязные и дьявольские, полностью окутав мужчину, прежде чем снова осесть.

— Опять засорился туалет в банной, Глория, — сказал он. Лаки стояла, впитывая первый взгляд на свою мать.

— И ты не можешь этим заняться, потому что…?

— Потому что это твоя работа. Я в сантехнике не разбираюсь.

— Как удобно. Судя по всему, здесь вообще ничего не является твоей работой, Гас. Мне бы тебя уволить.

— Ты вечно грозишься. Почему бы уже не сделать это, чёрт возьми?

— Ладно, тогда. Ты уволен. Проваливай отсюда к чертям.

Глория выпрыгнула из гольф-кара и стояла, испепеляя его взглядом. Она была выше него, крупная, с растрёпанными пепельно-русыми волосами. В конце концов он развернулся, пошёл к реке и залез в жестяную рыбацкую лодку. После нескольких безуспешных попыток дёрнуть шнур запуска он завёл мотор и, пыхтя, скрылся во второй половине дня. Лаки подождала пару мгновений, потом пошла к женщине.

Глория заметила её.

— Помочь чем? — спросила она без особого интереса. Лаки открыла и закрыла рот, но слова обратились в пыль.

Вглядываясь в тусклые карие глаза Глории, в её желтоватую кожу, маленький нос и тонкие губы, ничем не напоминающие черты самой Лаки, Лаки начала чувствовать, что тут, должно быть, какая-то ошибка. Но чего она вообще ожидала — что мать окажется постаревшей копией её самой,