Рассвет - Дэниел Краус

– Помощник боцмана Хенстром, вы будете обращаться ко мне «сэр»!

Нисимура взревел так, словно «сияние» располосовало его лицо. Впервые «сияние» ощущалось так, будто тлеющий уголек разгорелся до поглощающего целиком костра. Губы, запекшиеся от жара, обнажили оскаленные зубы. Остальные потрясенно выдохнули.

– И если вы еще раз прервете меня, я вызову сюда военный трибунал и вы отправитесь на верфь Сан-Диего в тюремном блоке. Это понятно, помощник боцмана?

Хенстром, прежде такой же бледный, как все, порозовел, затем покраснел, затем помалиновел и, наконец, стал темно-фиолетовым. Его руки сжались в кулаки, все тело напряглось, как у роженицы. Результат был никаким: тихая ярость, которой некуда выплеснуться.

– Да, сэр, – прорычал Хенстром.

Нисимура отвернулся, чтобы скрыть свое покрасневшее лицо. Во-первых, он допустил редкую техническую ошибку. Во-вторых, что еще более редко, он повысил голос. Что с ним не так? Прошлая ночь выдалась бурной и была прервана облажавшимся новичком, но он спал нормально. Как всегда. Так что дело точно не в ночном кошмаре и не в недосыпе. Нисимура оперся о руль и уставился на палубу. Самолеты снова взлетали, их пилоты не боялись шторма.

11 сентября Нисимура был назначен на борт «Стенниса», CVN-74, и никогда не забудет ощущения от полета к Аравийскому морю. Скоро будут подобные инструкции, он это понимал. Если Чак Корсо прав, Америка в опасности, и Нисимура все ждал, что в трудную минуту из медотсека выйдет капитан Пейдж, встанет на штурманском мостике и прокричит: «Тридцать узлов!»

Но нет, все было по-старому. Без указаний со стороны Министерства внутренней безопасности, штаб-квартиры Тихоокеанского флота, Пейджа или Во Нисимуре оставалось только следовать правилам, руководствоваться рекомендациями и устранять косяки. Он прочистил горло. Ему не понравилось, как сорвался голос, но Нисимура заговорил громко всего во второй раз за свою карьеру. Он должен был это сделать – ради своей команды, ради своей страны.

– Лэнг, поднимите глаза: я хочу увидеть в воздухе самолеты, причем только «ОК-3»! Кто-нибудь, соедините нас с управлением воздушного транспорта! Хенстром, с подветренной стороны: нам надо, чтобы эта плоскодонка шла устойчиво! Квартирмейстер, как думаете, расшевелите вахтенного? Может, нам повезет и он просто в гальюне, как думаете?

«Неплохо, – подумал Нисимура. – У меня неплохо получается».

Он поднял бинокль, чтобы осмотреть горизонт, но перед его мысленным взором предстало лицо Ларри. Тот не скрывал печали, провожая Нисимуру на задание. Затем последовали лица его детей: страдания младшей, Беа, холодное презрение старшей, Ацуко, чье сердце, как и у Нисимуры, быстро ожесточалось. Чтобы стать лучшим Карлом Нисимурой, ему пришлось пройти через многое. Он должен был вернуться домой, в Баффало. И он, без сомнения, вернется, если только упыри уже не пробрались на борт, что, конечно же, невозможно.

26. Любовь – это океан

В 11:15 по гавайско-алеутскому времени младший матрос Джин Кобб и сталевар Эдмунд «Скад» Блэйки – первая прогуливала канцелярскую работу в отделе электроники, а второй забросил мытье полов – занимались сексом в нерабочем мужском туалете по левому борту носового лебедочного отсека. Джин была обнажена ниже пояса, ее туфли, носки, брюки и нижнее белье лежали стопкой под полотенцесушителем. Скад не снял обувь; его брюки и нижнее белье гармошкой болтались на лодыжках, пряжка ремня позвякивала при каждом движении бедер.

Этот было грубым нарушением строгого правила: никаких романтических или физических отношений на борту. Неудачный роман в условиях жесткой изоляции авианосца может стать бомбой замедленного действия и, следовательно, подвергнуть риску всех. Если вас поймают, то могут лишить зарплаты или даже понизить в звании. Офицеры вечно об этом твердили, а чтобы никто не забыл, повсюду, в том числе и прямо перед этим самым туалетом, были развешаны ламинированные таблички: «ЛЮБОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ МЕЖДУ СОСЛУЖИВЦАМИ НА БОРТУ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО».

Свидания все равно случались, конечно. В бельевых шкафах и подсобных помещениях. Эти рандеву называли «красными встречами» из-за алого освещения, которое заливало коридоры по ночам. Военно-морской флот может ограничивать все, кроме любви, – по крайней мере, так клялся Скад каждый раз, когда они с Джин занимались сексом, на который она с удивлением соглашалась. Если Военно-морской флот – это «Олимпия», то любовь – океан, неизмеримо более мощный, способный поглотить целые армии, целые цивилизации.

Скад и Джин знали друг друга только на службе, но, когда находишь недостающую половинку, которой тебе не хватало всю жизнь, сразу это понимаешь. Они играли, как им казалось, роли Ромео и Джульетты, ставя свою незаконную любовь против главных принципов Военно-морского флота и собственных семей, которые бы это осудили. Запрещенная связь на борту военного корабля? Да от них бы отреклись.

Младший матрос и сталевар обменивались в коридорах тоскливыми, трагическими записками. При любой возможности они быстро, заполошно занимались сексом. Шептали друг другу в волосы, что лучше пройдут через позор увольнения, военный трибунал или смерть, чем отрекутся от своей любви. Перочинным ножом, который Скад стерилизовал зажигалкой, они вырезали имена друг друга на предплечьях, слизали кровь друг друга и поцеловались, обменявшись кровью и скрепив эту клятву.

Скад попытался просунуть руки под рубашку Джин, но ткань туго обтягивала ее живот. Четыре месяца назад во время одной из их «красных встреч» она забеременела, и теперь они оба предвкушали гнев со стороны семей. Джин разорвала на себе рубашку, не обращая внимания на отлетающие пуговицы, потому что какое теперь значение имела рваная форма? Когда грубые ладони Скада скользнули по ее мягкому животу, Джин представила его член внутри себя, рядом с их ребенком, и почувствовала удовлетворение от сразу двойной наполненности. Если им троим суждено было умереть именно так, она не могла представить себе лучшей участи.

Джин и Скад были одними из первых на борту «Большой мамочки», кто посмотрел передачу Чака Корсо, и это стало последним толчком к принятию давно назревающего решения. Они не сговариваясь решили покинуть посты и встретиться в своем нынешнем секретном месте, где и поведали друг другу о своих планах. Для влюбленных было пыткой расстаться на тот единственный час, который они дали друг другу, чтобы собрать необходимые вещи.

Задача Скада была сложнее. У одного из старших офицеров корабля недавно обнаружили болезнь Паркинсона, и он должен был сойти на берег в Сан-Диего, чтобы там решилась его судьба. В медотсеке был «Норфлекс» – седативное, уменьшающее спазмы и успокаивающее нервы. Согласно исследованиям Скада, передозировка привела бы к неминуемой смерти, и здесь его временное назначение пришлось кстати. Медотсек тоже нуждался в уборке, а сегодня никто не следил за количеством медикаментов, и забрать «Норфлекс» было несложно.

На обратном пути в уборную Скад