Рассвет - Дэниел Краус

Джин, пряча оторванные пуговицы, принесла бутылку ананасового виски, которое купила в Вайпаху. Если вас поймают с алкоголем, вы можете лишиться половины жалованья за два месяца, но у многих моряков (и почти у всех пилотов) были заначки.

Они снова встретились. Скад надел кольцо на палец Джин. Она заплакала. Они выпили, приготовили ампулы с «Норфлексом», еще раз выпили, разделись, выпили, потрахались, наполнили шприцы, потрахались, выпили, теперь уже без меры, для храбрости. Губы и шеи покалывало от виски. Джин слизала его с груди Скада, а Скад – с дешевого металлического кольца Джин.

Джин ввела полный шприц «Норфлекса» в красивое округлое плечо Скада. Скад ввел такой же в длинное гладкое бедро Джин.

Ни один из них не достиг оргазма. Но обоим было плевать. Их настигла кульминация другого рода. «Норфлекс» в их венах ощущался так же, как виски с ананасовым вкусом в глотках. Мышцы расслабились. Член Скада обмяк, словно вздохнул с облегчением. Ноги Джин мягко подогнулись. В итоге любовники не столько переплелись, сколько слились воедино: одно тело на три сердца, удары каждого из которых становились все слабее.

– Чувствуешь? – невнятно пробормотала Джин.

– Это?.. – И Скад затих.

Первый толчок ребенка, рождение смерти.

Скад, Джин и их ребенок стали единым целым, влюбленные благоговейно шептались о том, какой уникальной была их любовь. Это общее заблуждение для миллиардов влюбленных, каждый из которых верил, что их совокупление важнее, чем у шимпанзе, собаки или крысы. Скад и Джин умерли, уверенные, что их мятежная смерть кое-что покажет миру. Но в итоге мир показал им. Смерть Скада и Джин будет не красивой, а мерзкой, не быстрой, а долгой, и совсем не такой, как они ожидали.

27. О големах

Дженни уставилась на свои ботинки – коричневые, как и положено. Других служащих ВМС традиционно называли Черными Ботами, но только не авиаторов. Авиаторы назывались Коричневыми Ботами, и это было почетно. Дженни часто замечала, как моряки при встрече мельком смотрят на ее обувь и в их взглядах появляется уважение. Мелочь, а приятно… было. Теперь коричневые ботинки словно превратились в насмешку. Она, черт возьми, их не заслуживала. Ей, салаге, по чину пройтись босиком по стальному покрытию летной палубы, пока ступни не станут красными, как кровь кающейся грешницы.

БАБАХ! ВЖУХ!

Несмотря на шум над головой, Дженни услышала щелчок открывающейся дверцы чулана в часовне. Она подняла глаза от своих коричневых ботинок и увидела, как подходит отец Билл Коппенборг. Тот заметил Дженни там, где она сидела обычно, и подошел со своей обычной безмятежной улыбкой. Дженни сразу почувствовала себя лучше. «Отец Билл, – подумала она, – один из немногих хороших людей на этом корабле». Дженни считала, что ей очень повезло.

– Прости за опоздание, – сказал он, – моя Сладость.

Дженни понимала, что для многих женщин это было бы оскорбительным, но именно так называл ее дедушка. La bomboncito. Сегодня походка отца Билла была менее бодрой; он припадал на правую ногу. Как обычно, он надел камуфляжные брюки и бежевую водолазку с надписью «КАПЕЛЛАН CVN-68X». Это было как-то по-стариковски, и оттого казалось Дженни еще более милым.

Отец Билл взял металлический складной стул напротив, развернул к ней и, поморщившись, опустился. Он сидел так близко, что их колени соприкасались. Дженни это показалось естественным: возможно, у отца Билла проблемы со слухом. Она сложила руки и склонила голову; их встречи всегда начинались одинаково.

– Давай немного помолимся, – сказал он.

БАБАХ! ВЖУХ!

– Господи, во имя Сына Твоего Иисуса благослови войну в Афганистане, благослови войну в Ираке, благослови войну в Сирии, благослови войну в Йемене, благослови войну в Сомали, благослови войну в Ливии, благослови войну в Нигере, благослови войну с терроризмом, Господи. Сохрани наших солдат, Господи, и помоги им метко стрелять, где бы в твоем великом мире они ни находились. Прими наши хвалу и поклонение. Аминь.

– Аминь, – повторила Дженни, но ее слова потонули в грохоте и свисте.

Отец Билл сложил руки на коленях.

– После нашей последней беседы ты смогла поговорить с родителями и сестрами?

– Нет, святой отец. Я дважды дозванивалась, но оба раза звонок обрывался.

– Мы не благословим телефоны, – признался он. – Тогда ты, должно быть, все еще чувствуешь себя одинокой. Как ты справляешься?

БАБАХ! ВЖУХ!

Эта приватная встреча, как и все остальные, была запланирована за несколько дней. Тот факт, что она произошла всего через несколько часов после «пролета» Дженни, – знак, не так ли? Это был шанс обсудить случившееся, пока оно еще свежо в памяти, и очистить его от бесовщины. Дженни знала, что отец Билл будет настаивать на признании во всем; интерес к каждой детали ее жизни всегда льстил девушке.

Вокруг Дженни был бескрайний океан, она была капелькой в нем и осознавала, как незначительна на фоне Вселенной. Дженни знала, что в такой ситуации легко склониться к религии, но они встречались уже двадцать пятый раз, а поверить в Бога, которого проповедовал отец Билл, все никак не удавалось. Единственное, в чем она никогда бы капеллану не призналась. Дженни было попросту неудобно. Тоже знак?

– Как я справляюсь? – задумалась она. – Хм. Должно быть, с помощью парацетамола.

– О нет, моя Сладость, – успокоил ее отец Билл. – Мы всего в нескольких днях пути от дома. Сосредоточься на этом. Наверняка дома найдется то, что тебя утешит. Пение птиц. Смех детей. Ранний подъем из-за дворников, расчищающих тротуар. Бог повсюду. В крайнем случае ты найдешь его в семье.

Дженни попыталась представить себе Хорхе и Лорену Паган счастливыми, но перед внутренним взором предстали разочарованный отец и заплаканная мать с размазанной по щекам тушью. Так они отреагировали на известие об ограничении на полеты. А после этой беседы со святым отцом ей предстояло пойти в каюту «Красных змей», и там ее ожидало унижение куда хуже, чем «Стена влюбленных». Может, вовсе не покидать эту часовню? Может, остаться здесь, в безопасности, с отцом Биллом?

Он вгляделся в лицо Дженни.

– Разве они не встретят…

БАБАХ! ВЖУХ!

– …тебя в Сан-Диего?

Дженни знала, что встреча в порту – это грандиозное событие, и прямо сейчас сотни моряков на корабле заканчивали курсы по адаптации к гражданской жизни. У некоторых были дети, которых они никогда не видели. Некоторым нужно было проявить такт и не критиковать подруг за лишний вес и новые прически. Невозможно было не зациклиться на возвращении: слишком сакральным было это событие, как школьный бал, показанный в очень уж многих фильмах. Цоканье высоких каблуков по бетону, звяканье сумки, которую уронил моряк, соприкосновение тел, взаимная страсть.

– Нет,