Рассвет - Дэниел Краус

Подробности были слишком свежи и болезненны, чтобы переживать их заново, поэтому Дженни отмахнулась от воспоминаний и поднялась по мокрой лестнице. Униформа липла к ней, как влажный цемент, а нашивка с красными змеями была тяжелой, как крышка канализационного люка. Перед девушкой разворачивалось начало рабочего дня авианосца. Первое, что увидела Дженни, – это проводящий обход экипаж самолета. Очистка от посторонних предметов проводилась несколько раз в день. Все, кто был на палубе, прекращали работу, выстраивались в прямую линию и начинали медленно обходить палубу в своих ботинках со стальными носками, подняв черные козырьки, в поисках мельчайших обломков, которые, попав в воздухозаборник реактивного самолета, могли бы за считаные секунды уничтожить самолет стоимостью семьдесят миллионов долларов, не говоря уже о сравнительно недорогом млекопитающем, пилотирующем эту штуку.

Дженни обожала обходы. Возможно, это было единственное, что, помимо полетов, доставляло ей истинное удовольствие во флоте. Это было редкое время, когда практически не ощущалось неравноправие, связанное с должностными окладами и званиями. Цвет куртки каждого моряка определял обычную задачу ее владельца, но во время обхода эти различия, а также класс, пол и раса волшебным образом исчезали.

Если бы только этот обход мог продолжаться вечно. У Дженни было предчувствие, что, как только она спустится в трюм, старпом «Красных змей» запретит ей полеты из-за «пролета», вычеркнет ее имя из расписания. Подобные ограничения могли стать смертельным ударом для младшего офицера: у них и так было мало летных часов. Дженни чувствовала себя как разматывающийся клубок. Еще пара ограничений, и она вообще ни черта сделать не сможет – окажется на гауптвахте.

Дженни понятия не имела, как подобные черные метки могут повлиять на военную карьеру; ей было плохо, а перспектива быть униженной перед другими членами экипажа все усугубляла. Женщин на корабле было в семь раз меньше, чем мужчин, и многие мужчины по-прежнему считали, что если у тебя в буквальном смысле слова нет яиц, то ты тут чужая. Получалось, что она подтверждает их слова, и это было так сокрушительно, что на глаза навернулись слезы, жгучие от реактивного топлива, и Дженни была рада, что дождь их прячет. Слезы – лишь еще одно свидетельство слабости.

Дженни так долго пыталась играть в мужские игры, сначала в качестве ожидающего приказов ОМХ (Офицер Мелкой Херни), а затем завоевывая авторитет на базовой подготовке, где терпела настолько откровенные разговоры о сексе, что краснела до кончиков пальцев ног. Честно говоря, это по всем правилам было домогательством. Но сообщи Дженни об этом, быстро нажила бы разом сотню врагов.

Конечно, словами дело не ограничивалось. Мужчины становились у нее за спиной, чтобы Дженни могла наткнуться на них, что давало им повод подвинуться в ее сторону и попутно облапать. Были и насильственные поцелуи, и ласки, и борьба, в ходе которой она отталкивала мужчин запястьями, стараясь не переходить к настоящей драке. Запястная схватка, как Дженни ее называла, заставляла девушку себя ненавидеть. Ни один мужчина не стал бы защищаться запястьями.

Когда Дженни впервые поднялась на борт «Олимпии» в качестве, как говорят на флоте, «самородка» – пилота-новичка, отправляющегося на свой первый рейс, – она ожидала большего, но не получила, чего хотела. Самым сильным разочарованием стала дежурная комната эскадрильи. Дженни с нетерпением ждала этого момента; в дежурных комнатах, как известно, не соблюдались многие правила, а в комнате «Красных змей» были настольный футбол, автомат для приготовления попкорна и другие удобства.

Там также была так называемая «Стена влюбленных», галерея фотографий жен и подруг, оставшихся на родине. За редкими исключениями, это были секс-фото. Пилоты, у которых дома не было женщин, делились вырезками из журналов – снимками моделей в нижнем белье, бикини или мыльных пузырях. Дженни старалась быть невозмутимой, она всю жизнь старалась быть невозмутимой. Но когда взгляды коллег скользили от «Стены влюбленных» к ней, даже если они ничего такого не имели в виду, она кожей чувствовала, что недостойна летной униформы, а руки сами поднимались, готовясь к запястной схватке.

Теперь, после инцидента с «пролетом», Дженни могла бы с таким же успехом прилепить там свое секс-селфи. Она раньше только подозревала это, но теперь официально стала недостойной. Скоро об этом узнают все. Она подвергла команду опасности, ничем не отличаясь от неизвестного придурка, который в третий раз устроил ложную тревогу о человеке за бортом. Дженни представила, как бросается с высоты на палубу и ее тело разлетается на кусочки – крупицы самородка, – которые затем отчистят щеткой во время очередного обхода.

Шестой и последний звук корабельного гудка заставил Дженни вздрогнуть. Пришло время сбора. Ну хоть с этим не налажает. Она не заслуживает позывного. Она Дженни, просто Дженни из Детройта – и, возможно, никогда не увидит своего имени на борту самолета.

25. Виноваты будем мы

Время: плюс три. Время: плюс четыре. Время: плюс пять. При качке вниз или назад было принято держаться левого борта судна, при качке вверх или вперед – правого. Моряки следовали этому правилу даже на бегу. Шесть месяцев на «Большой мамочке» не прошли даром: все инстинктивно пригибали головы, пробегая под трубами, перепрыгивали через люки. Ко времени «плюс шесть» матросы отчитывались перед офицерами, держа в руках контрольные листы. Два или три моряка пропали без вести, и их отсутствие вызвало настоящую панику, что отразилось в отчете старпома Брайса Пита.

Местом сбора у Нисимуры был тот самый ходовой мостик, где он проводил бо́льшую часть своих дней, на четвертом этаже «острова», семиэтажной боевой рубки, возвышавшейся над палубой. Он был одет в форму цвета хаки, которая стала вдвое темнее из-за дождя, и сохранял внешнее спокойствие, когда список Пита сократился до двух человек.

– Снабженец Зарр и помощник летчика Альтебрандо, явиться с удостоверениями на кватердек.

Нисимура понимал, что это недостойно офицера ВМС, просто позорно, но он не мог оторваться от телевизора в штурманской рубке, расположенной сразу за мостиком. По лицам штурманов он понимал, что они тоже наблюдают за происходящим.

– Время: плюс семь, – протрещала рация, и Нисимуру пронзила мрачная уверенность в том, что таймер никогда не остановится, что эпохи человечества навсегда разделятся на «до 24 октября» и «после 24 октября». Время: плюс сто. Время: плюс тысяча. Время: плюс миллион.

Снабженец Зарр нашелся, произошла ошибка в подсчетах; помощник летчика Альтебрандо явился с опозданием, после чего Пит отправился к системе громкой связи, поклявшись отомстить моряку, ответственному за всю эту канитель. Поскольку