Живая мертвая девочка - Элизабет Скотт

похлопывает по руке встревоженную Хенну и говорит ей, что Крейг поймёт, что любит её, ему просто нужно время. Крейг был с Эмили раньше, а теперь любит Хенну, и я думаю, что позже он переключится на Сьюзан. Сейчас она ещё маленькая девочка, но через шесть месяцев ей исполнится двадцать, она станет врачом или адвокатом и будет клясться, что ненавидит его, прямо перед тем, как поцеловать.

Я люблю мыльные оперы. Если бы я жила в таком городе, как Риджфилд, тётушка Мардж увидела бы меня, пригласила к себе домой, а потом позвонила бы дочери или сыну, который был бы полицейским или адвокатом. Они приехали бы и спасли меня. Я бы жила у них, их дети сначала бы меня не любили, но потом изменили бы свое мнение, после того как я бы спасла их от утопления или пожара. Мне бы никогда больше не пришлось голодать.

Меня бы всегда слушали.

25

Когда Рэй приходит домой в четыре тридцать, я наливаю ему стакан молока. Алкоголь он не пьет — его мать говорила, что это грех. Я растираю ему спину и ноги, пока он смотрит судебные шоу, которые идут перед новостями.

Ему нравится судья Хаммер — бывший военный, который орёт «Правосудие причиняет боль!», когда люди плачут во время оглашения приговора. Сегодняшнее дело — о мужчине, который утверждает, что бывшая девушка задолжала ему денег и угнала его машину. Хаммер говорит девушке, которая жуёт жвачку и наклоняется вперёд, чтобы камера могла заглянуть ей в вырез, чтобы она расплатилась по долгам. Рэй заявляет:

— Какая чушь. Сразу видно, что этот парень врёт.

Я киваю — Рэй считает, что детей должно быть видно, но не слышно, так учила его мать, — а он вздыхает, чешет живот и продолжает:

— Ты видела, как часто он моргал? Известный признак, что человек лжёт. Знаешь, я был на похоронах Алисы, разговаривал с её родителями и сказал, что очень хотел бы понять, почему она убежала из дома много лет назад. Они понятия не имели, что она была со мной, потому что я знал, что нельзя так моргать. Они даже не подозревали, как сильно она меня любила. — Он вздыхает. — Как сильно я любил её.

Он гладит меня по волосам:

— Но она никогда не была такой послушной, как ты.

Я прижимаю руки к ступням Рэя и смотрю на его жёлтые носки. Я достаточно насмотрелась телевизионных передач, чтобы понимать: у Рэя отсутствует душа. Ты смотришь на него — и видишь человека, но если присмотреться внимательнее, становится ясно, что это не так. Он не просто пустая оболочка. Он будто сгнил изнутри.

— Ты, правда, слишком высокая, — говорит он, хмурясь, и сбрасывает мои руки со своих ног, притягивая меня к себе.

Руки на моём горле.

— Слишком высокая и ты хочешь меня бросить, да? Сбежала бы в ту же секунду, если бы я позволил. Тебе было бы плевать, если бы всем на Дейзи-Лейн 623, пришлось умереть из-за тебя. Какая эгоистка.

— Я не хочу уходить, — выдавливаю я слова, пока мир вокруг начинает расплываться. — Я хочу остаться с тобой.

— Лгунья. — Хватка становится сильнее. — Ты всегда так говоришь, а потом однажды я приду домой и мне придётся тебя разыскивать. Увижу тебя болтающей с людьми, может, рассказывающей им всякие истории.

Он хмурится.

— Моя мать ненавидела, когда дети выдумывали всякое. Знаешь, что она делала со мной, если я так поступал?

Я не могу дышать, но он ослабляет хватку не поэтому. Он чуть отпускает, чтобы я могла кивнуть. Потому что знает — я кивну. Я не сильная. Я не могу его остановить и даже замедлить. Я могу только ждать, пока окончательно ему не надоем и тогда он позволит мне умереть, а потом найдёт себе новую.

— Она меня наказывала, — говорит он. — Прижимала меня и показывала, что все мои помыслы грешны. Что все мы — грешники.

Он выплевывает последнее слово так, будто чувствует его вкус на языке, а потом проводит рукой по моим волосам, засовывает руки под мою рубашку и выкручивает сосок на правой груди.

— Ты была бы такой матерью?

— Нет.

Рэй никогда не говорил об этом прямо, но я все поняла по тем словам, что он шепчет во сне много лет подряд: его мать делала с ним то же, что он делает со мной. Прижимала, натирала до крови, ломала. В этих снах он плачет и умоляет её не трогать его, говорит, что не хочет входить в неё, что он хороший мальчик, правда хороший.

Я не бужу Рэя от кошмаров, только смотрю как он мечется по постели и слушаю его срывающийся от страха голос. Я лежу и смотрю на него, мечтая, чтобы он навсегда остался там, с ней, и никогда не вырвался на свободу.

Но его мать умерла, когда ему было восемнадцать. Сгорела заживо — заснула с сигаретой. Рэй получил страховую выплату от церковной школы, где она работала секретарём, и уехал.

Первую Алису он встретил через год.

Его мать никогда не курила. Но она была такой скрытной женщиной, говорил он мне, что люди просто решили, будто она держала это в тайне. Именно такое впечатление она производила.

— Ты не слушаешь, — говорит Рэй, и его руки снова сжимаются. — Ты же знаешь, что должна слушать, когда я говорю.

Он толкает меня на пол и стягивает с меня штаны.

Я смотрю в потолок, пока он потеет и толкается. Воздух с болью проходит через горло и попадает в лёгкие. Внезапно он хватает меня за волосы и говорит:

— Я знаю, что я сделаю. Что нужно изменить.

Он двигается быстрее, жёстче, и бьёт меня головой об пол снова и снова, пока в глазах не мутнеет, а в его руке не остаются пряди моих волос.

Я думаю о ноже на кухне, о мостах, которые видела из автобуса или по дороге в церковь или супермаркет (мы с Рэем ходим в продуктовый каждую субботу. Рэй смотрит на маленьких девочек, а я — на еду), и чувствую, как сердце сжимается.

Скоро всё закончится. Наконец-то. Но сердце — странная штука. Оно всегда хочет продолжать биться.

Оно хочет продолжать биться, и когда Рэй заканчивает, он говорит:

— Мне нравится эта идея. Семья. Ты будешь хорошей матерью, правда? Позволишь мне присматривать за нашей маленькой девочкой? Позволишь мне заботиться о ней? Поможешь мне научить её всему, что ей нужно знать?

— За маленькой девочкой? — Ни