Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

– Видимо, я ужасная официантка, – пробормотала она.

– Как по мне, хорошая, – осмелился сказать Реджи.

– Что ты знаешь о работе официантки? – огрызнулась она, запихивая деньги в сумочку.

Ей стоило больших усилий устроиться в один из лучших ресторанов города. Реджи знал, что она из кожи вон лезет, лишь бы доставались смены получше. На досуге она читала библиотечные книги о вине и виноделии. Она даже пыталась убедить босса отказаться от дурацкой униформы, чтобы заведение стало попрестижнее, но…

Реджи казалось, что их преследуют неудачи: то очередной босс посулит место помощника маме, а отдаст непонятно кому, то старший смены примется шлепать по заднице, но должность хостес не даст, как ты его ни умоляй.

В V-образном вырезе униформы Реджи видел, как выступают у мамы ребра. На груди покоился золотой медальон в форме сердечка, местами покрытый патиной. Одна рука лежала рядом с медальоном, ногти были выкрашены в розовый цвет, лак на них облупился. Она носила три кольца, но обручена не была. Она ушла от отца Реджи, когда он был еще в несознательном возрасте и не мог ничего помнить. Он только знал, что отец в тюрьме и что не надо говорить об этом никому, тем более бойфрендам, которых она меняла примерно раз в год. Дома они появлялись все реже, и Реджи это ценил, хотя и нервничал. Теперь он не знал, насколько у мамы все серьезно, и каждый раз боялся, что опять объявят переезд к какому-то непонятному мужику. Реджи пообещал себе, что в следующий раз он откажется, это же нечестно, в конце концов. Все просто: если надо, он и сам прекрасно проживет. Будет спать в домике на дереве, а Джеймс и Вилли будут приносить ему еду. Это должно сработать.

Оба его друга до сих пор расспрашивали о маме – как о старом друге, который их покинул. Для Джеймса и Вилли она была значимой фигурой с детства, потому что всегда относилась к ним как к равным, без сюсюканья. Она расспрашивала об одноклассниках и учителях и не стеснялась называть их мелкими ублюдками и старыми суками соответственно. Она позволяла им смотреть, как укладывает волосы и подбирает макияж, спрашивала, какой цвет ей пойдет, а потом присаживалась на корточки и красила ногти. Она просила называть ее Кей и каждый раз, когда мальчики называли ее «мисс Филдер», закатывала глаза и делала вид, что ее сейчас стошнит.

Реджи терпеть этого не мог. Терпеть не мог смотреть, как мать, еще мокрая после душа, завернутая в полотенце, наряжается и делает киношную прическу. Это было как-то не «по-мамски», мамы так себя не ведут. Его это задевало, но больше всего расстраивало это обращение – Кей. Для него она была матерью, мамой, у Реджи никого, кроме нее, не было, и, называя ее Кей, Джеймс и Вилли лишали его и мамы тоже. Раз перед ними Кей, то мама, наверное, мертва. Джеймс и Вилли этого не понимали – они даже дали ей прозвище «просто Кей», что женщине очень нравилось, и Реджи оставалось только сводить к минимуму визиты друзей. Они встречались в доме Джеймса, в домике Вилли на дереве или же на свалке. Все лучше, чем у них дома: там хотя бы нет «просто Кей». Теперь-то это неважно, она почти не бывает дома.

Реджи вдруг стало не по себе, когда он увидел, что подушка закрывает мамино лицо. Это напомнило ему крышку гроба. Поддавшись порыву, он наклонился и медленно приподнял подушку.

Вот она, мама. Накрашенные глаза закрыты, розовые губы приоткрыты, из уголка рта тянется ниточка слюны. Ее ресницы затрепетали, зеленые глаза приоткрылись, и она посмотрела на Реджи так, словно первый раз его увидела.

– Что такое? – спросила она хриплым со сна голосом.

Реджи пожал плечами.

– У тебя только и видно, что волосы.

Мама нахмурилась, снова закрыла глаза, повернулась набок и уткнулась носом в спинку дивана.

– Наверное, надо состричь, – пробормотала она.

Реджи представил, как она стоит перед зеркалом в ванной и состригает ржавыми ножницами эти прекрасные локоны. Ноги вдруг задрожали и стали ватными. Ему захотелось лечь к маме, вот сейчас. Испачкается остатками чужой еды? Ну и пусть!

– Дай мне поспать, Редж, – сказала она и вытянула руку, но схватила только воздух. Реджи тут же протянул ей подушку, которую мама мгновенно прижала к лицу.

Через секунду Кей уже спала.

Отчаявшихся уничтожают – ненависть, глупость, упрямство

Большинство слухов о Мэле Германе были полной брехней. Он не толкал младшеклассника под автобус. Он не поджигал корову, чтобы посмотреть, как она мечется по полю, а потом падает грудой дымящегося мяса. Он не протыкал колеса машины физрука. Не съедал живьем мышь. Не отвергал приглашение в профессиональную бейсбольную команду.

Но один слух был правдой. Он действительно когда-то разносил газеты. Три года тому назад: по утрам белый фургон выгружал на лужайку Мэла Германа толстую кипу свежей прессы, а он вставал затемно, чтобы скрутить ее в рулоны, перетянуть резинками – круть, шлеп, круть, шлеп – и свалить чернильными пальцами в огромный заплечный мешок, и выходил на улицу.

Мэл долго этим занимался, пока однажды не швырнул свернутую газету с такой силой, что пробил аккуратную дыру в чужом окне. Заинтригованный своим достижением и восхищенный почти идеально круглым отверстием, он попытался это повторить. Во втором доме разлетелось уже целое окно гостиной, оставив после себя завораживающий узор из осколков в раме: треугольники сплетались в горные кряжи, изгибы струились океанскими волнами, острые иглы щерились акульими зубами. Окно, как по волшебству, стало чем-то, чем можно любоваться весь день – но, разумеется, не ему. Раздалось шлепанье сланцев, женский крик, и Мэл дал деру, понимая, что это его последний день в качестве газетчика. Досадно, ведь из этого наконец-то вышло что-то дельное.

Вечером, вызванный на ковер и уволенный, Мэл пришел домой, закрыл за собой дверь спальни, вынул из потрепанной коробки для завтраков краску и кисти и нарисовал по памяти два разбитых окна. Он обнаружил, что разбитое окно можно воссоздать миллионами разных способов и что каждое острие, как стрелка, указывает на другие стеклянные шедевры и расколотое небытие. Эти линии между точками для Мэла Германа стали искусством, хотя он его так не называл. Он просто этим занимался, быстро и между прочим, как иной ребенок мог бы чиркнуть что-нибудь в дневник.

После того дня Мэл Герман рисовал все, что видел, а видел