Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

своим творчеством. Время от времени учитель осмеливался похвалить какое-нибудь из этих изуверских творений, на что Мэл отвечал только презрительным взглядом и гримасой отвращения.

В других случаях – в основном в младших классах – Мэл выдавал нечто потрясающее: динозавра, истекающего слюной, или разлагающегося вампира, или гитару, летящую на крыльях, как у Пегаса, – но затем разрывал на куски, не показав учителю. А когда учитель спрашивал, почему он не выполнил задание, он только пожимал плечами и говорил:

– Дурацкое было задание.

Затем он сверкал глазами из-за грязных очков и вытирал нос рукавом, а весь класс углублялся в работу, лишь бы Мэл не поймал на себе ни единого взгляда. Реджи и Джеймс считали, что парню просто нравилось делать гадости, вот он и рвал рисунки.

Но при виде его картины, пропитанной светом, выделявшейся на фоне примитивных каракуль шестиклассников, дух захватывало не меньше, чем при его внезапном появлении на мусорбольном поле. При всей своей жуткости она отражала личность Мэла честнее всего, любых сплетен, потому что шла напрямую от души, и плевать ему в тот момент было на плохие оценки, наказания и смешки. Картина была честной, как плевок в лицо.

– Ребята! – позвал вдруг Реджи.

Свет от фонариков Джеймса и Вилли заплясал по стенам. Перед ними предстал еще один шедевр Мэла Германа, и он был огромен: четыре полосы оберточной бумаги, поспешно скрепленные в массивный неаккуратный холст, и даже при таком размере художественный замысел выплеснулся за края. Это было похоже на карту, составленную сумасшедшим. Повсюду были крошечные фигурки людей, животных, пейзажей, а также беспорядочные и неровные геометрические узоры. Простой карандаш, цветной карандаш, краска, маркер – все сразу и во всех цветах. Было даже пятно, больше всего похожее на засохший кетчуп. Но Джеймс не понимал, что так напрягло Реджи.

– Смотрите, – прошипел тот, тыкая пальцем в левый нижний угол. Мальчики наклонились вперед, Вилли чуть не клюнул картину носом.

Джеймс увидел какую-то загогулину. Вилли тоже проследил за ней взглядом. Наконец Реджи выдохнул:

– Грузовик.

Услышав это слово, ребята тут же уставились в одну точку, затаив дыхание. Сердца всех троих забились сильнее: втайне им не терпелось узнать, что именно они обнаружили.

На карте была малюсенькая машинка с малюсеньким шофером. Такая мелкая деталь, что ее, возможно, не замечал еще никто. И все же она была.

Мальчики посмотрели друг на друга, светя фонариками. Все трое побледнели, глаза расширились, рты распахнулись, словно черные дыры. Вилли прикрыл глаза от слепящего света и на секунду стал похож на Грега Джонсона, лежащего в гробу, бледного и безмятежного.

Джеймс похлопал Вилли фонариком по здоровому плечу, тот приоткрыл один глаз.

– Ты думаешь?.. – прошептал Джеймс.

– Убери фонарик от моего лица, – сказал Вилли.

– Зачем ему это?..

– Ты меня ослепить хочешь?

– Хотя стойте, нет. – Джеймс покачал головой. – Мэл Герман не умеет водить.

– Ну почему нет?! – воскликнул Реджи. Лицо его было серьезным, но глаза заблестели. – Мог научиться. Не маленький уже.

– Может, это грузовик его отца? – предположил Вилли.

У Джеймса внутри все перевернулось. Это звучало слишком логично и правдоподобно.

– Я думал, у него нет папы, – с надеждой сказал он.

– В том-то и дело, что никто не знает, – пояснил Реджи. Джеймс понял, что друг нашел новую причину ненавидеть Мэла Германа, несказанно этому рад и теперь навязывает этот повод им. – О нем никто ни фига не знает. Он каждый день носит одно и то же. Ходит в школу неизвестно откуда. Блин, да он же везде гуляет, за всеми наблюдает и отлично знает, что у кого на уме. И появляется на мусорболе, как черт из табакерки!

Это был уже явный намек. Если Мэл Герман приходит вслед за ними на свалку, что мешает ему последовать за ними со свалки? В том числе на грузовике?

Реджи подпрыгнул и одним движением сорвал холст со стены, сложил вчетверо и засунул в рюкзак. Он делал это все резко, как будто труп препарировал.

На ночь они не остались. Около полуночи мальчики выскользнули из окна классной комнаты и, не оглядываясь, поспешили прочь.

Детки в клетке

Они не могли пойти домой в час ночи – тем более что по легенде ночевали друг у друга. Так что Реджи, Джеймс и Вилли прокрались в парк, чтобы поспать под деревьями. Патруль, выискивающий по улицам нарушителей комендантского часа и грузовики, туда точно бы не забрел. И пока они шли, Джеймс подумал, что еще никогда не видел город застывшим в такой неподвижности.

Они проснулись на рассвете, потянулись, посмеялись над тем, какие причудливые узоры оставила на коже трава. Попытались вспомнить, что было в школе, но эта часть воспоминаний подернулась пеленой, как будто все случилось во сне. И лишь холст Мэла Германа, шуршащий в рюкзаке Реджи, говорил об обратном.

Они бежали с солнцем наперегонки. Миновали идущую навстречу женщину и двух девочек-близняшек, державших ее за руку. При виде однорукого Вилли девочки одновременно заревели.

Мальчики побежали дальше.

Первой остановкой был дом Ван Алленов. В утреннем свете домик на дереве выглядел маленьким и хлипким. Джеймс и Реджи молча кивнули Вилли на прощание и проводили его взглядами. Слышался только мягкий шорох его шагов по подъездной дорожке.

Внезапно входная дверь распахнулась, и из дома с криком выбежала миссис Ван Аллен в кружевной ночнушке, из-под которой виднелось нижнее белье. А с ней и мистер Ван Аллен в хлопающей на ветру пижаме.

Они накинулись на Вилли так, будто хотели сожрать. Вилли встал на колено, чтобы они его не опрокинули. Вокруг него сплелись руки, к его голове прильнули губы.

– О, мой маленький мальчик, – заскулила мать, а отец стиснул зубы и сгреб в охапку их обоих. Его руки пауками бегали по их спинам. Вилли зажмурился, словно от боли, и Реджи с Джеймсом не увидели в этом притворства – мгновение спустя он и вовсе скрылся у них из вида, сгинул где-то в дебрях родительских рук. Прошла еще минута, и убедившись, что гроза миновала, мальчики тихонько удалились. Ван Аллены даже не обратили на них внимания.

Мать загнала Вилли в дом, раздела и усадила в ванну. Родители, очевидно, знали, что у Джеймса он не ночевал, но почему-то не говорили об этом. Вилли услышал, как отец набирает какой-то номер и вздыхает:

– Не надо собак, этот гаденыш вернулся.

Затем отец возник в дверях ванной, но, по-видимому, смутился наготы сына и переключил внимание на газету и красную ручку, зажатые в трясущихся руках.

– Все хорошо, – сказал он то ли им, то