Коллекция темных историй. Поддайся искушению - Мэри Влад

Я ощущала его тогда точно так же, как сейчас: не глазами, а телом.

Но это же не может быть один и тот же человек… правда?

Глава 2

Нора

Прошло уже две недели с тех пор, как я переступила порог Уинчестер-Холла, но ощущение… неправильности, что ли, не покидает меня ни на секунду. Все вокруг кажется таким странным. Поначалу я как истинная британка старалась изо всех сил: держала спину прямо, улыбалась сквозь стиснутые зубы, болтала о прерафаэлитах и импрессионистах (кто же еще может быть интересен этим снобам?), даже предлагала свою помощь в подготовке к грядущей выставке – одним словом, стремилась влиться в этот чопорный мирок. Но все мои попытки наладить контакт с другими студентами неизменно оборачивались фиаско. Они либо шарахались от меня, как от чумной, либо награждали презрительным взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. И знаете, что самое ужасное? Я до сих пор не понимаю, чем заслужила такое отношение. В чем моя вина? Что я сделала не так?

Не лучше обстоит ситуация и с преподавателями. Большинство из них смотрят на меня так, будто я ошибка в системе, досадное недоразумение. Есть, правда, и исключения – парочка преподавателей, которые, наоборот, подозрительно любезны. Они рассыпаются в похвалах, восхищаются моими работами, но… за этой приторной сладостью и натянутыми улыбками я чувствую фальшь.

У меня складывается такое впечатление, будто все знают что-то такое, чего не знаю я. И это пугает меня до чертиков. Ощущение такое, будто я пешка в чьей-то извращенной, непонятной игре.

В конце концов я сдалась: перестала навязываться и с головой погрузилась в учебники и рисование.

«Я приехала сюда обучаться живописи и развивать свой талант, а не заводить друзей», – твержу я себе каждый раз, когда испытываю острое чувство одиночества. И, следуя этому принципу, исправно посещаю все лекции и практические занятия, а свободное время провожу либо заперевшись в своей комнате с холстом и красками, либо в библиотеке среди пыльных томов и стопок конспектов, поглощенная исследованиями.

Но сегодня даже это не спасает. Все валится из рук. Не могу сосредоточиться на домашнем задании в такой давящей атмосфере. Даже сейчас, сидя в библиотеке, чувствую на себе эти взгляды – некоторые осуждающе качают головой, а кто-то откровенно хихикает.

– Ты видела ее платье? Просто ужас! – Слышу я обрывок разговора за соседним столом.

– Ага, и туфли! Как будто из бабушкиного сундука достала, – вторит ей другая.

Боже, как же это выматывает…

Стараюсь не обращать внимания, делаю вид, что погружена в изучение альбома с репродукциями Дюрера, но… не вижу ни поразительной детализации его работ, ни сложной символики, скрытой в каждом штрихе. Мой взгляд бессмысленно блуждает по странице, а пальцы нервно теребят серебряный кулон в форме палитры – подарок тети Сары – единственную ниточку, связывающую меня с домом, с моей прежней нормальной жизнью… где я не была изгоем, белой вороной среди напыщенных самодовольных павлинов.

В горле застревает горький ком. Сглатываю, пытаясь прогнать его, и еще крепче сжимаю кулон. Холод металла дарит мимолетное ощущение покоя. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь совладать с нервами. Мне нужно закончить это чертово эссе по Дюреру к завтрашнему дню, иначе мистер Харрисон точно съест меня живьем со своими язвительными комментариями. И, кажется, сделает это с превеликим удовольствием.

Внезапно тень накрывает мой стол. Резко открываю глаза и вижу ее: Аделин Форд, лучшая художница и королева академии. Она стоит, слегка склонив голову, а губы изогнуты в высокомерной, едва заметной улыбочке.

– Так это тебя взяли по приглашению?

– А разве не все сюда попадают таким образом? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все сжимается от напряжения.

Аделин делает шаг ближе, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство. Я чувствую исходящий от нее аромат дорогих французских духов – тяжелый, удушающий, как и атмосфера этого проклятого места.

– Ты в самом деле такая наивная, Грей? Или притворяешься? – Она наклоняется ниже, ее лицо оказывается в опасной близости от моего. В ее глазах пляшут злые насмешливые искорки. – В Уинчестер-Холл попадают только лучшие. А ты бездарность. И мне вот интересно, кого ты трахнула ради того, чтобы попасть сюда?

Ее слова бьют наотмашь, оставляя после себя жгучий след. Кровь приливает к лицу. Сжимаю кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони. Борюсь с почти непреодолимым желанием влепить ей пощечину. Эта девчонка… она…

– Это неправда, – цежу сквозь зубы, хотя в душе уже зарождается противное изъедающее зерно сомнения в своих способностях и честности отбора. – Я не спала ни с кем ради этого! Да, у меня нет богатых родителей, как у остальных, но я получила письмо на почту с приглашением!

– О, правда? – Аделин резко выпрямляется и смеется – короткий издевательский смешок, от которого по коже бегут мурашки. – Вот тебе новость, Грей, – никаких приглашений нет.

Она делает паузу, растягивая удовольствие, но затем наклоняется снова, и ее голос становится тихим, почти неслышным:

– Так для кого же ты раздвинула ноги, Грей?

Внутри все вспыхивает от гнева. Хочется ударить ее, закричать, сделать что-нибудь, чтобы заглушить эту жгучую обиду. Но я сжимаю зубы, сдерживая себя. Настоящая британка не устраивает сцен, даже если ее провоцируют самым отвратительным образом.

– Ты можешь думать что угодно, Форд, – говорю я, с трудом контролируя дрожь в голосе. Уверенно поднимаю подбородок, встречая ее взгляд. – Твое мнение меня нисколько не интересует. Вероятно, кто-то увидел мои работы и устроил, чтобы меня взяли сюда, но только потому, что заслужила это место своим талантом. И не тебе, и не кому-либо другому решать, как я сюда попала.

В ее глазах мелькает удивление. Кажется, она не ожидала такого отпора. На мгновение повисает тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц и приглушенным гулом голосов из дальнего конца библиотеки.

– Я все равно докопаюсь до правды, – цедит она сквозь зубы, и в ее взгляде на мгновение мелькает что-то, отдаленно напоминающее… уважение? Или мне просто хочется так думать? Впрочем, неважно. Аделин разворачивается и уходит, ее высокая стройная фигура растворяется среди книжных полок.

Делаю глубокий вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Сомнение, посеянное ее словами, все еще грызет меня изнутри ядовитым червем, прокладывая себе путь в самые темные уголки моей души.

«Кто меня пригласил?» – этот вопрос пульсирует в висках, не давая покоя. Поднимаю глаза к потолку, словно разыскивая там ответы.