Последний час - Дин Кунц

Джин Лиддон, которая недолго была Урсулой Джин Норквист — невестой и вдовой в пределах четырёх месяцев — а теперь снова Лиддон. Она держится в тени. К счастью, кокаиновый озабоченный кобель, который женился на этой красотке, хотел ею хвастаться, так что кое-что просочилось в то, что здесь на калифорнийской Ривьере сходит за светские издания, — в те самые глянцевые журналы про роскошную жизнь, на которые мы все любим пускать слюни. А теперь дай мне свой телефон.

Пого протянул ему телефон.

— Я поставлю тебе одно небольшое приложение, мою собственную разработку, но заточенную под ваши задачи с нашей пышной мисс Лиддон. С этим ты практически всегда будешь знать, где она находится, — двадцать четыре на семь.

Он коротко объяснил, как работает приложение; закончив установку, предложил:

— Скажи: «Спасибо, дорогой дядя Саймон», — и тихо исчезай. Мне нужно закончить оплачиваемую работу для компании из списка Fortune 500, и они никогда не оскорбили бы меня намёком, будто кружевные салфеточки — часть моего интерьера.

6

Урсула и злой близнец

Подвал фабрики лежит под толстым полом основного цеха, который служит надёжной крышкой, не позволяющей звукам из комнат внизу подняться наверх.

Урсула заканчивает спуск по второму из двух широких лестничных маршей, ведущих к огнеупорной стальной двери.

Там, где проступи и подступенки сходятся в тугих углах, натянулась паутина, но на лестнице нет ни одного паука — будто ни один не посмел явиться к ней.

Она остро ощущает, с какой грацией и властью движется даже здесь — в этом унылом месте, при этих мрачных обстоятельствах.

В огнеупорной шахте есть грузовой лифт, но он больше не работает.

Ключом она отводит ригель. Тяжёлая дверь распахивается плавно, легко — на шарикоподшипниковых петлях.

Ещё один настенный выключатель. Ещё ряды люминесцентных панелей под потолком.

Потолок подземного помещения высокий, около одиннадцати футов. Стены — монолитный железобетон, залитый в опалубку.

Даже слабые звуки должны бы отскакивать от этих жёстких поверхностей, отдаваясь эхом, но этого не происходит. Здесь царит неестественная тишина — словно это единственное место на земле, куда в конце времён придут умирать все звуки.

В этом подземелье — да, это подземелье, которого заслуживает отвратительная Ундина, — нет окон.

Воздуховоды, которые гонят воздух с верхнего этажа, снабжены фильтрами, приглушающими любые крики о помощи. Эти крики дополнительно давит непрерывное ш-ш-ш вентиляторов, проталкивающих воздух по каналам.

Папочка был человеком предусмотрительным. Он сколотил состояние. И похоже, он знал, что его любимой дочери, Урсуле, понадобится такая тюрьма для той мерзости, которой является её сестра-близнец.

Папочке было всего пятьдесят шесть, когда он умер три года назад.

Она не то чтобы скучает по нему.

Но она часто чувствует его отсутствие. Как зуб, который вырвали — и не заменили имплантом. Зуб с абсцессом.

Подвал состоит из ряда больших помещений. Все отделены от коридоров толстыми огнеупорными стальными дверями.

В некоторых комнатах когда-то стояли огромные котлы, которые при отказе регулятора давления могли взорваться.

В других помещениях когда-то было столь же опасное оборудование, хотя ей никогда не приходило в голову выяснять, что именно здесь стояло.

Она воображает гигантские чаны с едкой кислотой, горны с расплавленным металлом, высокие баллоны со сжиженными газами под давлением, которые при случайном выбросе способны мгновенно убить всех, кто вдохнёт эти пары…

Её отец был алчным человеком: ему хотелось получить всё, что видели его глаза.

Он рискнул бы каждой жизнью в радиусе мили, лишь бы заработать доллар.

Папочка — причина, по которой Урсула презирает алчность.

То, что запоминается в зубе с абсцессом, — боль. Хотя отсутствие зуба ощущается, по боли не скучают.

Котлы и всё прочее опасное оборудование давно вывезли — выдрали и продали, на разбор или на металлолом.

За каждой дверью — большое пустое пространство, словно это унылые комнаты под пирамидой какого-нибудь мелкого фараона, у которого не хватило ресурсов устроить себе блистательные палаты настоящей царской гробницы.

Каждая следующая комната чуть холоднее предыдущей.

Её не раздражает прохлада на голых ногах, на голых руках. Когда она снова поднимется наверх, в свет, солнце будет любить её ещё сильнее.

Урсула подходит к двери той камеры, где обитает ненавистная тварь по имени Ундина.

Возможно, эта мерзавка умерла.

Найти её мёртвой было бы вполне удовлетворительно.

С другой стороны, Ундина ещё не заплатила достаточно высокую цену за своё предательство. Наказание этой мерзкой сучки ещё не завершено.

Ундина — самая алчная из алчных.

Урсула отпирает дверь, щёлкает выключателем и стоит, глядя на существо, с которым когда-то делила утробу.

На полу лежит матрас. Химический туалет. Пара упаковок бутилированной воды.

Вот и все удобства, до которых Ундина может дотянуться.

И это больше, чем она заслуживает.

Ундина прикована стальным кольцом к левой ноге. От кольца тянется цепь к рым-болту, намертво вбитому в пол.

Готовя это праведное заточение, Урсула заранее установила рым-болт и подготовила помещение.

В нескольких футах за пределами досягаемости Ундины стоит прямой стул с жёсткой спинкой. Урсула ставит на пол рядом с ним небольшой холодильник для пикников.

Ундина лежит на боку на матрасе — в никакущих брюках и никакущей блузке, купленных в каком-то третьесортном магазине, — в том, в чём она была, когда пришла ужинать к Урсуле шестнадцать дней назад.

— Не притворяйся, сестрёнка, — говорит Урсула, усаживаясь на стул. — Я знаю, что ты не спишь.

Урсула старше Ундины на пятьдесят секунд. Но мудрее — на десятилетия.

Ундина открывает глаза. Они того же синего цвета, что и глаза её близнеца.

Когда-то смотреть на Ундину было всё равно что смотреть в зеркало.

После более чем двух недель без еды Ундина бледна. Тёмные круги под глазами. Провалившиеся щёки.

Волосы у неё сальные, прилипшие. От неё пахнет застоявшимся потом.

Она больше не равна Урсуле внешностью. Если вообще когда-нибудь была равна. Ей всегда недоставало определённой… живости.

С каждым днём Ундина будет становиться всё более жуткой, пока внешнее не сравняется с внутренним. Это тоже будет справедливостью.

— Встань, — приказывает Урсула.

Ундина по горькому опыту знает, что с ней будет, если она ослушается.

Она скатывается с матраса, цепь звякает. Встаёт на четвереньки. С опущенной головой замирает.

Во всей её фигуре — воздух глубокой усталости, поражения.

Урсула подаётся вперёд, ожидая, что сестра заплачет.

Но Ундина удерживает слёзы. С трудом поднимается на ноги.

— Голова кружится? — осведомляется Урсула.

За молчание бывают последствия. Поэтому Ундина говорит:

— Да. Кружится.

Голос у