Последний час - Дин Кунц

Она поступила в колледж в пятнадцать. Окончила в восемнадцать. Уехала в тот домик на окраине Санта-Барбары — писать свою приторную дребедень, свои стихи и рисовать.

Шесть лет папочка содержал Ундину, пока она не смогла платить за себя сама.

Что она сделала, чтобы заработать эти деньги? Ничего. Она — пиявка.

Непрактичная Ундина, глупая мечтательница, не заслуживала того, что дал ей папочка.

Урсула же — отнимательница, хотя она отнимает лишь то, что у других есть, но чего они не заслуживают.

Теперь Ундина с облегчением видит, какой именно пистолет Урсула вынимает из холодильника для пикников. Она притворяется равнодушной, но облегчение слишком заметно.

Хотя у неё едва хватает сил стоять на ногах, хотя у близняшки вся власть, а у неё — никакой, Ундина не может удержаться и не поддеть свою тюремщицу. Она говорит то, что ей запрещено говорить, несмотря на боль, которую это ей принесёт.

— Я прощаю тебя.

Этот пистолет — орудие контроля, а не смерти. Сжатый воздух выстреливает очередями твёрдых резиновых шариков — по три за раз.

Первая очередь щёлкает Ундину по горлу. Шарики жгут, как огнём.

На самом деле жгут так сильно, что её голос словно прокалывают, как воздушный шар, — и она не может вымолвить ни слова; из неё вырывается только короткий свистяще-шипящий выдох уходящего воздуха.

Вторая очередь расчерчивает верхнюю губу и левую щёку.

Ундина валится на матрас — будто по ней ударили кувалдой.

Как бы приятно было ударить её таким оружием. Но ещё не сейчас.

Люминесцентный свет лишён солнечного тепла, но Урсула знает, что он находит в ней другую красоту.

Она подходит ближе к сестре, возвышаясь над упавшей женщиной в жёстком белом свете.

Она — арктическая богиня, божество льда, снега и костяного холода; свет обнажает в ней столь изящную грацию, что взгляд не может оторваться, даже если от этого зрелища любой, кто смотрит слишком долго, мог бы ослепнуть от мороза.

К Ундине этот же свет немилосерден. Измождённая, бледная, с сальными прядями волос, она лежит, как сломанная карга, пристыженная славой своего близнеца.

Там, куда попали шарики, на лице вспухают красные волдыри — словно от ос; рот перекошен, верхняя губа разбухает.

Упавшая женщина поднимает раскрытые ладони, прикрывая лицо, глаза.

Две очереди впиваются в подставленные ладони.

Обожжённые пальцы дёргаются и судорожно хватают воздух — будто это лапки пауков-альбиносов.

— Ты ушла в пятнадцать, — говорит Урсула.

Ундина съёживается от вины.

— А я осталась, — говорит Урсула.

Ундина знает эту литанию, знает, что в ней правда.

— Ты не возвращалась — кроме как на их похороны. А я не уходила. Я всё делала. А ты не делала ничего.

Их мать, Франсин, не умела любить, но требовала, чтобы её любили, чтобы ей давали ласку и товарищество.

С детства Ундина не давала того, чего хотела мать, — она уходила в книги и рисунки, пряталась от женщины, изображая отрешённость, будто она не от мира сего, потерянная в фантазиях мечтательная душа, не способная сосредоточиться на более приземлённых вещах, которые мать любила.

Именно Урсулу вынуждали разделять материнскую страсть к лошадям. Урсула ненавидит лошадей. Грязные, пугающие твари.

И всё же с малых лет у неё не было выбора: приходилось притворяться, будто она их обожает. Чистить. Ездить верхом.

Именно Урсулу заставляли учиться стрельбе из лука и стендовой стрельбе, потому что мать любила — и превосходно умела — и то и другое.

В детстве Урсула до ужаса боялась оружия. Теперь — нет.

Именно Урсуле пришлось учиться теннису, хотя этот спорт ей был скучен. Таланта к нему у неё не было.

Именно Урсуле приходилось терпеть бесконечные сеты с матерью, которая играла агрессивно и всегда выигрывала, всегда торжествовала победу, всегда распекала дочь за плохую координацию.

Теперь, когда Ундина отворачивает лицо к матрасу, Урсула подходит вплотную и выпускает три очереди резиновых шариков в затылок сестры.

— Я всё делала. А ты не делала ничего.

Это Урсула выжидала, это Урсула с такой тщательностью всё спланировала, это она устроила «несчастный случай» с лошадью. Вот как:

Три раза в неделю от неё ждут, что она поедет верхом с матерью. Эти прогулки изображаются маленькими приключениями, девичьим временем, но на деле это горькая повинность: попробуй уклониться — и на тебя обрушится множество тонких наказаний.

Мать — состязательная натура. Часто прогулка превращается в гонку.

У них есть три тропы, по которым они ездят регулярно. Одна проходит через пустынное поле, пересечённое узкой дренажной канавой.

Лошади знают маршрут. Они обучены прыгать по команде.

На этом поле прогулка всегда превращается в гонку.

День прохладный. Пасмурно. На обеих — лёгкие свободные куртки.

Урсула пришила к своей куртке два крепких внутренних кармана. В первом — пневматический пистолет, стреляющий маленькими свинцовыми шариками.

Она нарочно держится почти вплотную позади матери, когда они приближаются к дренажной канаве.

Франсин окликает дочь, будто бы подбадривая, а на самом деле — насмехаясь.

Урсула вынимает пистолет. Быстро стреляет три раза. Один шарик попадает куда нужно — в круп материнской кобылы, Саффрон.

Уколотая болью, лошадь сбивается с хода и встаёт на дыбы, замечает канаву, но уже не в силах выполнить команду на прыжок.

Мать держится, падает вместе со своей кобылой.

Саффрон перекатывается. По матери. Потом вскакивает и трусит прочь — напуганная, растерянная, шумно фыркая.

Мать лежит на спине в дикой траве: одна рука прижата к груди, другая отброшена в сторону.

Урсула спешивается, прячет пистолет и бросается к матери, надеясь, что та сломала шею.

Всё оказывается не так просто.

Левая нога матери странно вывернута и явно сломана. При падении она ударилась головой о землю и ошеломлена.

Из второго внутреннего кармана куртки Урсула вынимает подкову. К отверстиям для гвоздей она заранее прикрепила две прочные проволоки.

Мать начинает приходить в себя и, злобно ругаясь, проклинает боль.

Пока Урсула сидит на земле и приматывает подкову к подошве правого ботинка, мать визжит, требуя, чтобы та бежала за помощью, чёрт возьми, чтобы шла сейчас же, сейчас, скорей, беги, беги, беги.

Урсула встаёт. Поднимает правую ногу.

Глаза матери расширяются.

Урсула изо всех сил наступает на открытое горло матери.

Срабатывает. И одного раза достаточно.

Урсула снимает проволоку, отходит ярдов на пятьдесят и бросает её в канаву. Подкову убирает в карман.

Она оставляет свою лошадь, Жасмин, и взбирается на Саффрон, которая уже достаточно успокоилась, чтобы на неё можно было сесть.

Её объяснение, почему она едет домой на Саффрон: материнская