Последний свет - Дин Кунц

кастрюли разного размера, отставила их, приподняла на дюйм толстую плиту меламина, служившую фальшдном, и достала ящик размером фут на фут и глубиной три дюйма — внутри лежали пачки двадцаток и сотен, туго обёрнутые пластиком.

Вернувшись в спальню, она переложила деньги в дорожную сумку и пожалела, что тлеющая паранойя не подтолкнула её заодно купить огнестрел. Ей не нравилось оружие. Она никогда в жизни не ударила другого человека в гневе, и хотя пацифисткой не была, ей всегда трудно было представить, что она совершит серьёзный акт насилия. До сегодняшнего дня. Оружие ей не нравилось, да, ладно, но ей не нравились и стоматологические бормашины — однако кариес она лечила, когда его находили. Теперь ей казалось, что она была дурой, считая оружие злом. Револьверы, бормашины, пистолеты, молотки — это инструменты, не больше чем инструменты, а слово зло применимо только к людям и к их худшим поступкам.

Рэйнер Спаркс пообещал изнасиловать её и убить. Одного прикосновения хватило, чтобы она была уверена: между насилием и убийством он будет с наслаждением пытать её — так, как она, в своей наивности, и представить не могла.

Он был злом.

И у неё не было защиты от него.

Она застегнула чемодан и стояла, глядя на телефон у кровати, пытаясь вспомнить кого-нибудь из знакомых, у кого наверняка есть оружие. Ни одно имя в голову не приходило. С другой стороны, возможно, все её знакомые были вооружены, будто война вот-вот начнётся. Возможно, она ошибочно предполагала, что люди, которые ей нравятся, разделяют её отвращение к оружию.

Ей хотелось к морю — к надёжности его ритмов, к честности движущейся воды, которую можно читать безошибочно, к глубинам, где не скрывается ничего страшнее акул. Океаны были противоположностью моря людей. Океаны убивали — но без гнева и без умысла. При всём том, что поэты пишут о душе океана, вода не умеет завидовать и не умеет ненавидеть. Океаны не упивались своей силой, и штормы, которые их терзали, всегда проходили — в отличие от штормов человеческого сердца, которые никогда не утихали до конца. Ночью, в темноте безлунья и при бледном свете звёзд, катящиеся воды не мечтали о крови.

Хотя она переоделась, вдруг стало ясно: слабый запах пролитого пива всё ещё держится на коже и в волосах. Не было времени умыться — тем более вымыть голову.

Поставив чемодан у входной двери, Макани метнулась на кухню. Выдвинула ящик с ножами и оглядела россыпь лезвий. Ни один кухонный нож не заменил бы кинжал или выкидной, но это всё равно было лучше, чем ничего.

О присутствии Рэйнерa Спаркса она узнала только тогда, когда он прижал к её шее ручной тазер и нажал на спуск.

Она упала.

Колени, локти и боковая часть головы стукнулись о пол из красного дерева, и ей показалось, будто он искривляется и гудит под ней, словно натянутая мембрана батута, — хотя от твёрдых досок она, конечно, не отскочила.

Боль была меньшим из зол. Электрический разряд прошёл по всем дорожкам периферической нервной системы, превратив в хаос передачу сигналов — и чувствительных нервов, и двигательных. Её дёргало и трясло; изо рта вырвались какие-то заикающиеся слова, хотя она не пыталась говорить и не понимала, что сказала.

Зато голос Спаркса, когда он стоял над ней, звучал ясно и внятно.

— Тупая сука.

Макани понимала, что с ней происходит, полностью осознавала опасность и яростно корила себя за то, что не сообразила: он способен ослепить и оглушить даже её — так же, как сделал это со всеми «обычными» людьми в ресторане. Они со Спарксом были похожи в своём радикальном отличии от других, но это не означало, что она невосприимчива к его колдовству.

Он наклонился — его лицо было ухмыляющейся луной, и пивной запах исходил от него, — и на этот раз разряд прошёл через её правую руку.

Ей показалось, будто она снова падает.

Но она уже лежала на полу — и провалиться сквозь него не могла.

Её тошнило, она задыхалась; её сводило судорогами, как выброшенную на берег рыбу, словно она не принадлежала — не могла выжить — в этой среде воздуха. Плоть казалась деревянной, а кости — желе.

Как странно: мыслить она могла с относительной ясностью, хотя мозг путал естественные сигналы нервной системы с пляшущей статикой, которую в неё закачал тазер, и она по-прежнему не могла управлять телом. Её состояние словно доказывало, что разум находится в мозге, но в каком-то фундаментальном смысле ему не подчинён, — странная философия для того, чтобы вспыхнуть именно сейчас.

Рэйнер Спаркс отодвинул от кухонного стола стул, развернул его лицом к Макани и сел.

Пока действие разряда ослабевало, она лежала ничком, повернув голову вправо, и смотрела на него так, как побитая собака смотрит на того, кто её мучил: со страхом и тлеющей, неутихающей обидой.

— Я впервые увидел тебя два дня назад, — сказал он.

Если бы она рассасывала минеральную таблетку — особенно железо, — это объяснило бы привкус ржавчины во рту.

— Ты была у супермаркета, несла пакет с продуктами к своей крутой тачке. Ты меня не видела, зато я сразу тебя узнал — по тому давнему дню на Оаху.

Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он исчез, призрачные образы этого ублюдка будто плавали на внутренней стороне век — возможно, последствие разряда.

— Я тогда чуть не подбежал к тебе, но что-то меня удержало. Может, интуиция. Не знаю. Но меня так распёрло, я был на таком взводе… Я хочу сказать — один взгляд, и у меня встал, девчонка, точно так же, как ты меня заводила, когда тебе было всего шестнадцать, — я едва мог идти.

Она открыла глаза. Ящик с ножами казался в миле над ней.

— Потом я проследил за тобой от супермаркета до дома. А вчера, когда ты поехала на работу со своей собакой, я несколько часов провёл здесь, в твоей хате. Тебе нужен хороший замок. В общем, я узнал тебя получше.

Беснуясь от бессилия, Макани с усилием собрала себя, села и прислонилась спиной к шкафчикам.

— Вчера ночью ты домой с собакой не возвращалась. Где он?

Она ему не ответила.

— Эй, ну не надо так. Мы в этом вместе, Макани. Поговори со мной, — сказал он приятным голосом, от которого угроза становилась ещё страшнее. — Или я разнесу этот тазер о твои губы и посмотрю, смогу ли заставить их