Кровавые реки, мясные берега - Кристофер Триана

– Ее звали Элиза, – сказала Джун. – Элиза Одри.

Она видела, как изменилось лицо Эдмунда. Его брови приподнялись: признак того, что к нему вернулось утраченное воспоминание. Он ухмыльнулся как гиена.

– Боже мой, боже мой, – сказал Эдмунд. – Маленькая Элиза Одри. Знаешь, твоя мама занимает особое место в моем сердце. И будет занимать до самой смерти. Мужчина никогда не забудет свое первое изнасилование. Это как первый поцелуй или первая машина. Это нечто особенное, когда «срываешь вишенку». Эта первая жертва остается самой дорогой.

Джун вздрогнула. Эдмунд так спокойно относился к боли и страданиям, которые причинял. Казалось, он говорил о погоде, а не о том, что жизнь человека была разрушена – жизнь ее матери.

– Я думал, что это мое первое убийство, – продолжил Эдмунд. – Видишь ли, я оставил ее истекать кровью в лесу. У этой маленькой девочки почти не осталось лица, после того как я с ней закончил. – Он нежно улыбнулся и покачал головой. – Только когда услышал об этом в новостях, я узнал, что она жива. Скажу тебе, это напугало меня до смерти. Я был уверен, что окажусь в тюрьме. И меня посадят на электрический стул. Но мне повезло. Твоя мама была в шоке и никому ни слова не сказала о том, что произошло. Она так и не пришла в себя и так и не рассказала, кто ее изнасиловал и пытал. И поскольку у меня еще не было судимостей, никто меня ни в чем не подозревал.

Эдмунд улыбнулся кровавому небу. У Джун возникло острое желание подойти к нему, обвить руками его шею и притянуть к себе для этого первого объятия, первого из многих.

– Я вот что хочу знать, – сказал Эдмунд. – Как ты догадалась, что это сделал я?

Джун каким-то чудом удалось заговорить:

– Я не единственная. В этих краях много нераскрытых изнасилований и убийств, которые люди приписывают тебе.

– Какие люди?

Джун пожала плечами.

– Я лишь прочитала статьи, в которых об этом говорится.

– Хорошо. Но чего я не понимаю, так это почему ты хочешь спасти меня от этой свиньи, когда именно я погубил твою маму. Если, конечно, причина в том, что ты хочешь быть той, кто уничтожит меня. Отомстить за дорогую мамочку.

Песня, которую пела ее бабушка, вновь вспомнилась Джун.

Пчелы и бабочки порхают перед его глазами. Он плачет и зовет свою мамочку.

– Ты хочешь отомстить мне, девочка? – спросил Эдмунд.

Джун покачала головой. Лежавший у их ног Кит застонал, держась обеими руками за простреленную коленную чашечку, на его лице отражался шок. Эдмунд даже не взглянул на него. Его мертвые глаза не отрывались от глаз Джун, и, к ее удивлению, она не отвела взгляда.

– Я не хочу мстить, – сказала она. – Я просто хочу, чтобы ты был в моей жизни.

Эдмунд нахмурился, но ничего не сказал, ожидая, что она скажет дальше.

По щеке Джун скатилась слеза.

– Ведь какая девочка не хочет иметь папу?

Она увидела, как вытянулось лицо Эдмунда. После этого между ними воцарилось молчание, нарушаемое только всхлипами искалеченного детектива и глухими раскатами грома, которые прокатывались по этой пустынной лощине, эхом отдаваясь в глубоких черных ущельях и вызывая рябь на реке крови внизу.

Всю свою жизнь Джун страдала от пустоты, которую носила в своем разбитом сердце и которая разъедала ее душу, как рой червей. У нее никогда по-настоящему не было матери, и она даже не знала, кто ее отец. Бабушка и дедушка скармливали Джун ложь о нем из лучших побуждений, но когда она стала достаточно взрослой, то сама узнала правду. Ее мать была совсем юной во время нападения. Само собой, до сексуального насилия она была девственницей и уж точно ни с кем не занималась сексом после этого. И хронология совпадала с возрастом Джун. Она появилась на свет после изнасилования своей матери. Следовательно, ее отец был тем самым человеком, который отнял у нее мать. Хотя она и поняла это, когда была еще подростком, Джун никогда не говорила об этом бабушке и дедушке. Ей было слишком стыдно за то, что она родилась в результате такого кошмара. Она думала, что если признается, что знает правду, бабушка и дедушка возненавидят ее еще сильнее. Несмотря на всю их любовь и нежность, они, должно быть, питали к ней глубокую неприязнь. Она была постоянным напоминанием о том, что случилось с их единственным ребенком, живым отражением мерзкого чудовища, которое превратило их дочь в изуродованный овощ, и этот поступок разрушил их семью. И поскольку Джун никогда не чувствовала себя принятой в семье Одри, она начала задумываться, не лучше ли ей будет сблизиться с кровными родственниками своего отца.

Но хотя Джун и знала, что ее отец был насильником ее матери, она не знала, кто он такой. Бийц был населен сексуальными маньяками, жестокими преступниками и вообще подонками. Это был захолустный городок, полный инцеста, растления, грабежей и кровавой вражды. Эта южная земля граничила с первобытной долиной, где мозг рептилии мог процветать. Только когда Эдмунда Кокса схватили и судили за все эти убийства, у Джун появился вероятный подозреваемый. То, как он пытал и калечил своих жертв, было похоже на то, что неизвестный преступник сделал с матерью Джун, только в худшей степени. Мама была первым полотном этого безумного художника, и он продолжал писать картины ужасов, гораздо более грандиозные, чем она.

Тогда Джун стала одержима этим делом, читая и просматривая все, что могла, о печально известном серийном убийце. Она давно ощущала в себе необъяснимую тьму, черную энергию, которую не могла определить или контролировать. Хотя она никогда не верила, что это злобная сущность или одержимость демонами, Джун всегда чувствовала, что ей предначертано стать ужасной, отвратительной, злой. Когда она открыла для себя свою родословную, все это наконец начало обретать смысл.

Она была отпрыском чудовища.

Сколько писем она написала Эдмунду, но порвала их и так и не отправила? Почему-то ей не хватало слов. Джун так и не смогла до конца выразить то, что чувствовала в глубине души. Она предположила, что он, должно быть, получает бесчисленное количество писем от психов, называющих себя его детьми. Некоторые люди готовы на все, чтобы влиться в жизнь знаменитостей. Но Джун была не из таких. Она не хотела сближаться с Эдмундом из-за его известности. Она просто была уверена, что он – единственный человек в этом прогнившем мире, который, возможно, сможет понять ее.

– Ты… моя дочь? – спросил Эдмунд.

Джун кивнула,