Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори - Алексей Гибер

рюкзака. Я не могла поверить, я думала, что это такой квест, розыгрыш, шутка – но кровь пропитывала бинт на ноге Светки, эти двое застыли на кровати, а Лёша достал из рюкзака водку и налил нам по полкружки.

– Ну, за выживание, – сказал он. И подмигнул. – Не боитесь, я уже четыре таких ночи пережил.

Выпив, я сморщилась и съела кубик сахара, осторожно сдвинула штору: двор общаги был не освещен, но за прозрачным забором из вертикальных прутьев горели фонари – там, на бетонных плитах, аляповато плясали карлики в цветных пиджаках; и не получалось отвести взгляд…

Мне на глаза резко опустилась теплая ладонь.

– Не надо, – негромко, но твердо сказал на ухо Тёмик.

Я пришла в себя. Мне больше не хотелось смотреть на карликов. И почему-то стало спокойнее.

Лёха

Потом мы шароебились по коридорам. Полчаса просидели в душевой, подперев дверь скамейкой. Сбежали, когда плесень из вентиляции потянула к нам черные махровые щупальца.

В спортзале Витёк Маврин, председатель спортклуба, дрался на ножах с каким-то третьекурсником. Но гуманно: пырнул пару раз в плечо и в назидание мизинец отчекрыжил. Пару лет назад прошлый председатель таким претендентам глаза выкалывал. А потом Витёк его победил.

Зависли у Макса с моего потока. Выпили с ним водки, попели под гитару. Говорят, это отпугивает хтонь и срань, хоть и ненадолго. На шкафу висело зеркало, и я видел затылок Тёмика – голова в отражении повернулась на сто восемьдесят и оскалилась, кровоточа зашитыми глазами.

Там же, в зеркале, у Алечки побагровела и облезла кожа на губах, подбородке и шее – будто кипятком ошпарило. Заторопились – я еще помню, как отражение вылезло и забрало моего прошлого соседа.

Макс пошел на коменданта посмотреть – ну, я ему водки полбутылки оставил. А то страшное зрелище.

В учебке профкомовцы раскуривали кальян на крови. Слили с каждого понемногу в вазу, потом шахта-шланги-горелка-угли… Пришлось тоже ладонь надрезать, но ничего – это полезно.

На пятом этаже весь коридор затянуло зеленой слизью. Туда мы даже не пошли, хотя я собирался навестить Толяна.

А перваки ничего, дрожали и помалкивали, но уже не истерили. Освоились.

В четыре двадцать грянула сирена.

Комендант

– ЖРА-А-АТЬ!

Алечка

Лёша скакал через три ступеньки впереди, Тёмик тащил меня за руку, я бежала со всех ног, стараясь не скатиться по лестнице; наконец выскочили во двор. Толпа прибывала, а мы сгрудились у беседки-курилки. Я смотрела на теннисный стол, гравийные дорожки и клумбы с бархатцами, похожими на язвы, и дышала. Успели, фух.

– Лёх, а если не выходить во время сирены? – спросил Тёмик, стуча зубами.

– У меня один сосед попробовал. Когда я вернулся – его не было.

– А как они понимают, кто вышел последний?

– Увидишь.

Я старалась не оглядываться на забор, за которым плясали карлики в разноцветных пиджаках. Вцепилась в Тёмкину ладонь, пытаясь унять дрожь. Кошмар-кошмар-кошмар…

На тополе в центре двора брыкался привязанный голый комендант – выл, щелкал зубами, блестел разбитыми стеклами очков, на волосатом брюхе сочились порезы и ссадины. Над ним криво висела доска с надписью почему-то бирюзовой краской:

«КОРМИТЬ КОМЕНДАНТА ЗАПРЕЩЕНО».

Старосты этажей – все пятеро – сгрудились у выхода, пропуская бегущих на улицу студентов. Поток иссякал, и наконец какой-то тщедушный парень шагнул за порог. Над его головой загорелся фонарь.

– Выговор, – улыбнулся Денис, староста нашего третьего, и пробил парнишке лоб молотком.

Остальные подхватили тело и в восемь рук дотащили до теннисного стола. Девчонки разреза́ли одежду садовыми ножницами, парни вспарывали кухонными ножами тело, стягивали кожу, цедили в ведерко кровь.

Кошмар-кошмар-пиздец. Меня вырвало в клумбу. Бархатцы всколыхнулись и зашипели – Тёмик тут же оттянул меня и стиснул под локтем.

Залязгали цепи. Комендант захрипел, брызжа изо рта розовой пеной.

Все стали стягиваться в очередь, подходили к старостам, хватали по кусочку мяса, которое те нарезали, и уходили, жуя. Лёша подтолкнул и нас:

– Давайте-давайте, так надо. А то комендант вырвется и все сожрет.

– И что будет?

Вместо ответа Лёша сунул мне кусок мяса.

– Жуй! – бросил он.

Тёмик рядом уже двигал челюстями, брезгливо корчась.

Я стала перемалывать зубами волокнистое теплое мясо, чувствуя, как мерзко скрипят плотные прожилки, как забивает горло густой кровяной сок. Закашлялась – обожгло носоглотку едкой желчью, тошнота сдавила гортань, но, разлохматив мясо в рыхлый склизкий комок, я все же сумела его проглотить.

– Теперь, – Лёша достал из рюкзака бутылку, – запивайте.

После водки стало еще хуже. Но Лёша потащил нас в общагу, подальше от хрипящего коменданта, Выговора, язвенных клумб и танцующих карликов. Я сдерживала тошноту, но не смогла сдержать слез.

– А почему просто не переночевать вне общаги? – спросил, кривясь, Тёмик.

– Умный самый? Не возвращаются. Те, кто пробовал, – их потом ни в каких базах нет. Ни в универовских, ни в общажных. Даже друзья их не помнят и родители. Только мы.

– А, так поэтому…

– Да. Поэтому и ко всем этим смертям ни у кого вопросов нет. Никаких следствий, ничего. Проклятое место… – Лёша вздохнул. – Переварили? Пойдем уже.

– Мама, мамочка, мама, боже мой, пожалуйста… – шептала я дрожащими губами, не зная, к кому и зачем обращаюсь.

Комендант

– ДАЙТЕ ПОЖРАТЬ, БЛЯДИ!

Тёмик

Алечка за спиной завизжала, когда на этаже нас встретили два таракана размером с овчарку, шевелящих мерзкими шершавыми усами. Лёха деловито достал из рюкзака ножку от табуретки, мне отдал фонарик – увесистый, полуметровый, стальной.

Подготовился сосед, на опыте.

Молотя фонариком по твари, отгоняя ее от Алечки, я ощутил прилив ярости и почему-то – спокойствия. Лёха знал, что делает. Недаром все-таки пережил четыре черных ночи. Коридор оглашал задорный Лёхин мат вперемешку с хрустом.

Тварь полоснула мне по предплечью лапой, как ножовкой, – вспыхнула боль, я перехватил фонарик левой и с размаху вбил прямо в жвала. Таракан пошатнулся. Я ударил еще раз – хрустнуло громче. Серия злостных ударов – и на смену хрусту пришло влажное чавканье.

Скользнула мысль, что чавканье я услышу, когда Алечка будет благодарить меня за спасение…

Воодушевленный, я обернулся – и застыл.

Алечка сидела в углу лестничной клетки с запрокинутой головой и сучила ногами. Над ней взгромоздился третий таракан, и из его клоаки в рот Алечки тянулась белесая трубка, по которой проскальзывали ей в глотку… яйца?

Я видел, как сокращается ее распухшая шея, как вздуваются на ней вены, как наждачно-мохнатая лапа скребет ту белую полоску кожи над гольфиками и трепыхается задравшаяся юбка, но думал не о голубых трусах и не о чавканье, а…

Я не успел.

Таракан вспрыгнул на стену и засеменил на четвертый этаж, скрывшись из виду за долю секунды до того, как я подбежал.

Алечка, моя светлоглазая эльфийка, кашляла и багровела, до крови скребя ногтями распухшую шею.

Рядом пролетела тараканья голова – и около меня сел Лёха. Мы подхватили трясущуюся Алечку, она содрогалась и закатывала глаза с багровой сеточкой сосудов. От апельсинового макияжа остались лишь грязно-рыжие пятна, а с посиневших губ срывалось