Оборотень - Игорь Григорьевич Гребенчиков

Закрыв за собой калитку, Витя внезапно столкнулся нос к носу с Лехой, который держал в руках довольно увесистый букет. Оба беспомощно захлопал глазами. Очевидно было, что встреча друг с другом что у одного, что у второго, совершенно в планы не входила.

— Привет, Вить, — как-то рассеянно поздоровался капитан. — А ты чего здесь?

— Да я… Я забрать кое-что приходил. Ничего такого. Ладно, я пойду?

— Давай, — Леха смерил его подозрительным взглядом, в то время как Витя, проклиная все на свете, поскорее пошел прочь от особняка.

Витя на секунду обернулся. Непреодолимое желание рассказать ему все буквально обуяло с ног до головы. Но он все же сдержался. Их отношения — это их отношения. И не ему встревать.

Однако чувство беспокойство теперь начало трубить тревогу. Подстава откуда не ждали. Что ж, оставалось надеяться, что у Насти хватит ума не поднимать тему их разговора. В конце концов, ей это самой было бы крайне невыгодно. А у Лехи не разыграется ревность. Хотя, тут его можно было бы понять. Но, если что, Витя постарается сгладить углы. Ведь между ними с Настей правда, можно сказать, ничего не было. А тот поцелуй… Мелочь. Досадное стечение обстоятельств. Не более.

Звук сообщения. Витя тотчас же открыл переписку. И его сердце радостно подпрыгнуло.

«В пятницу? Ну, думаю, что можно)) Только ты мне сначала поможешь с сумкой. А потом я свожу тебя в одно интересное место, ты же не против?))»

«Нет, Ань, конечно не против))»

Свято место пусто не бывает. Хотя Витя тут же мысленно дал себе оплеуху за такую мысль. Аня не замена кого-то. Она новая ячейка его жизни. И он приложит максимум усилий, чтобы эта ячейка не закрылась перед его носом на ключ.

«Вот теперь действительно все становится так, как и должно быть».

Глава 12. Бесчеловечность

Евгений Васильевич Игнатьев открыл глаза ввиду внезапно накатившего чувства необъяснимого волнения. Посмотрел на жену. Та мирно спала, слегка постанывая во сне. Он часто замечал это за ней, но спросить о природе этого явления не решался. Игнатьев считал, что сны это всего лишь сны. И ничего более.

Он еще с пару минут поворочался, пытаясь снова забыться. Но сон как рукой сняло. Он ощущал давление. Незримое, непонятное. Оно захомутало его и не собиралось отпускать. Игнатьеву лишь оставалось смириться с мыслью об очередной бессонной ночи и пойти на кухню, где он сможет посидеть, выкурить пару сигарет и постараться вернуть сон приемом внутрь относительно неплохой, хоть и дешевой водки. И при этом еще следовало бы не разбудить жену и дочку. Игнатьев не хотел нарушать их покой просто ввиду своего психологического состояния. Он на ощупь отыскал у прикроватного столика пачку сигарет и незримой тенью проследовал на кухню.

Краем глаза заглянул в комнату к дочери. Его маленький ангелок безмятежно лежала в обнимку со своим плюшевым мишкой, которого она называла Вонка, в честь Вилли Вонки из фильма про шоколадную фабрику. Он и цвета был соответствующего — бурый-бурый, почти как плитка молочного шоколада. Когда дочь заворочалась, то Игнатьев тут же закрыл дверь, искренне надеясь, что не он стал причиной ее беспокойства.

Игнатьев не стал включать свет на максимум, использовав лишь слегка приглушенное свечение лампы на кухонном столе. Раньше он часто задавался вопросом, для чего его жена приобрела данный аксессуар, ибо он считал, что лампа только занимает место. Но сейчас он понял. Она будто все знала наперед. Умничка.

Он достал уже начатую бутылку из холодильника. Затем одинокую рюмку из шкафа. На этом все. Ни закуски, ни запивки. Конечно, это у него было. Но Игнатьев не хотел. Дополнительно к водке подается только во время застолья. А он лишь хотел уйти в подобие беспамятства. Занюхать рукавом накинутой на голое тело первой попавшейся кофты будет достаточно. Когда первая рюмка опустела, Игнатьев закрыл глаза, чтобы подавить внезапное головокружение. Откинувшись на спинку, он все ожидал облегчения, но становилось только хуже. Дрожащими пальцами Игнатьев вставил в краешек рта сигарету и еле поджег цилиндр. Его чуть не вырвало, когда запах дыма смешался с водочным привкусом. Но он сдержался. Тут же затянулся второй раз. Стало легче.

Игнатьев подошел к окну. Лбом прислонился к его холодной и немного пыльной поверхности. Редкие огни Белоомутска напоминали ему, что он еще вроде как жив. В отражении Игнатьев едва заметил циферблат часов — почти два часа ночи. Затем его взгляд упал на черный Гелендваген, который плавно припарковался возле подъезда. И номер… Ох уж этот номер. Игнатьев сразу понял, чья это машина. Номер стал лишь косвенным подтверждением. Он их ждал. Знал, что они когда-нибудь да приедут. Это было неизбежно. Может, осознание этого и было причиной беспокойного состояния Игнатьева. Может быть. Может быть…

Игнатьев знал, что сейчас с заднего сиденья выйдут двое. Постоят, медленно покурят. И таким же неспешным шагом направятся в подъезд. Их не остановит какой-то домофон. Такие люди, которые этой ночью приехали за ним, они не обращают внимания на такие мелочи. Пока они курят, у Игнатьева есть еще возможность выпить вторую рюмку, одеться и выйти ждать гостей на лестничную клетку. Бежать уже все равно нет смысла. А так они хоть не разбудят жену с дочкой.

Мысленно он уже приготовился к боли. Сильной боли. Хотя, может у него получится. Получится выкроить еще времени. Ему-то всего нужно буквально месяц. И почему человек, который остался на заднем сиденье Гелендвагена не может еще подождать? Разве он не понимает, что Игнатьев не виноват в том, что просрочил нужную дату? Скорее всего, понимает. Но просто не собирается мириться с обстоятельствами. Может быть, если бы Игнатьев был бы более смелым в принятии каких-то решений, то он и сам мог бы сейчас быть на месте того человека. Но Игнатьев был слаб. А это значило, что ему суждено быть всегда под гнетом людей более сильных, чем он сам.

Игнатьев надел спортивные штаны, затем облачился в теплые зимние кроссовки, а поверх всего накинул уже давно забытую зимнюю куртку, которую доставал уже скорее по привычке. Но для нынешней ситуации она подходила больше всего. Игнатьев тихо открыл дверь и вышел в подъезд. Вновь закурил. И стал ждать.

Они действительно поднялись спустя каких-то пара минут. Сигаретный бычок даже не успел начать обугливаться. Двое злорадно улыбались.