Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения. - Вуди Аллен

о том, что нагнал на турок страху под Митровицей некий хайдук Ратко Младич. Появлялся-де он и исчезал прямо на глазах невероятным образом, будто из-под земли, был заговорён от сабель и пуль, неуловим и жесток с турками настолько, что боялись они его поболе мутессарифа смедеревского.[105] Но был ли то его Ратко или какой другой — про то отец Николай не ведал. Мало ли бродило по Сербии тех, кому нечего было терять и кто брал в руки оружие, дабы наказать турок за дела их поганые! А ежели то был его Ратко, то, видать, сглазил его Дракула. Сманил он парня, сбил с пути истинного на путь мученический.

Исправно носил Живко в келью сыр, пресную погачу, оливки и вино, старательно выводил буквы на бумаге, высунув от усердия язык. Но не брал боле отец Николай в руки летописей про орден Дракона, корпел он отныне только над деяниями святых угодников. Ибо пройдут века, и люди забудут о том, что было. И будет всё так, как начертано им. Сокровенное знание живёт вечно. А ну как поднимется оно выше стен монастырских — что устоит тогда?

Дополнительные материалы

Немного истории

Есть литературные персонажи, которые остаются собственностью одной книги. Дракула к ним не относится. Он давно вышел за пределы романа Брэма Стокера, сменил десятки биографий и сотни лиц, пережил своего автора, своих первых актёров и даже тот исторический образ, от которого получил имя. Сегодня читатель встречает не одного Дракулу, а целое семейство Дракул: средневекового воеводу, викторианского чудовища, театрального аристократа, кинематографического соблазнителя, героя альтернативной истории и рассказчика, который требует пересмотреть обвинения против него. Этот сборник существует именно внутри такой долгой и разветвлённой традиции.

Здесь сходятся три разные истории. Влад III Дракула принадлежит XV веку. Граф Дракула возник как литературный герой в 1897 году. А «Дракула после Стокера» — уже история культуры, которая снова и снова возвращалась к роману, дописывала его пропуски, меняла финал и заставляла старых персонажей жить дальше.

Два Дракулы: воевода и вампир Связь графа Дракулы с Владом Цепешем кажется очевидной прежде всего из-за имени. За столетие популярной литературы и кино эта связь превратилась почти в готовую формулу: «Влад Цепеш был прототипом вампира Дракулы». Но исторический князь и литературный граф соединены гораздо тоньше, чем предполагает массовая культура. Влад III родился приблизительно в 1431 году и несколько раз занимал престол Валахии — небольшого княжества, оказавшегося между интересами Венгерского королевства и растущей Османской империи. Его эпоха почти не знала устойчивого мира. Союзы менялись, претенденты на престол появлялись один за другим, а правителю приходилось одновременно бороться с внешним противником и собственными боярскими группировками. В такой политической среде жестокость была не исключением, а частью языка власти. Это не оправдывает Влада, но возвращает его из мира готической легенды в XV век. Само имя «Дракула» возникло раньше, чем знаменитое прозвище Цепеш. Отец Влада III, Влад II, был принят в Орден Дракона, учреждённый императором Сигизмундом. Он подчёркивал эту принадлежность, использовал знак дракона на монетах и в церковной символике. Отсюда закрепилось имя Влад Дракул; сын мог именоваться Дракулой — в буквальном родовом смысле, как сын Дракула. Нягу Джувара отмечает, что позднейшее народное созвучие drac с обозначением нечистой силы сделало имя особенно удобным для страшной легенды, хотя первоначальный политический смысл был связан с рыцарским орденом, а не с вампиризмом. Прозвище Цепеш — «Колосажатель» — закрепилось за Владом из-за практики казни на колу. Поздняя слава превратила эту черту почти в единственное содержание его биографии. Источники подтверждают, что Влад прибегал к массовым казням и использовал насаживание на кол как средство устрашения. Но цифры, которыми оперировали его противники, чрезвычайно ненадёжны. Новейшие исследования показывают, что огромные числа жертв из памфлетов нельзя принимать буквально: значительная часть сообщений была преувеличена, а иногда построена по законам пропагандистской страшилки. Исторический Влад был жестоким правителем своей эпохи; легендарный Влад оказался ещё жесточе, потому что его образ начали сознательно тиражировать. И здесь появляется один из самых интересных мостов к будущему литературному Дракуле. Влад III стал медийным персонажем задолго до появления романа и даже задолго до современной массовой прессы. После его конфликтов с трансильванскими саксами в германских землях распространялись рассказы о зверствах «Дракулы-воеводы». Книгопечатание только набирало силу, и кровавые истории оказались превосходным материалом для раннего рынка сенсаций. По данным, приводимым Джуварой, к 1500 году в разных немецких городах вышло около четырнадцати изданий таких рассказов. Каждое новое воспроизведение усиливало гротеск: реальное событие становилось анекдотом, анекдот — примером нечеловеческой жестокости, а правитель постепенно превращался в фигуру почти фольклорного ужаса. К этой же традиции относится поэма миннезингера Михаэля Бехайма «О тиране по имени Дракула из Валахии». Другой путь памяти шёл через хроники. Итальянец Антонио Бонфини включил сведения о Владе в историческое повествование, а позднее они вошли в европейскую книжную традицию, в том числе в «Космографию» Себастьяна Мюнстера. Так имя Дракулы продолжало существовать в западноевропейской памяти и после того, как политическое значение валашского князя давно исчезло. На востоке сложился иной образ. «Сказание о Дракуле воеводе», дошедшее в славянской рукописной традиции, тоже не делает Влада мягким человеком, но оценивает его иначе. Там жестокость нередко объясняется стремлением установить порядок, а особое значение получает борьба против турок. Получается почти лабораторный пример того, как один исторический персонаж создаёт несколько несовместимых легенд. Для саксонского памфлета он чудовище; для иной традиции — страшный, но сильный государь. Уже в XV–XVI веках «Дракула» существовал не как одна биография, а как спор интерпретаций. Эта многозначность напрямую связана с замыслом сборника. Стокер не придумал сам принцип превращения Дракулы в миф. Он получил имя, за которым уже стояли века пересказов, политической вражды, печатных сенсаций и полулегендарных историй. Но он совершил решающий шаг: перенёс имя из истории в сверхъестественную готику. После этого обратное соединение стало почти неизбежным — читатели начали смотреть на Влада через вампира, а вампира через Влада. Современная историческая наука всё осторожнее говорит о Владе Цепеше как о «прототипе» графа Дракулы. Архивные материалы Стокера не показывают, что писатель подробно строил своего вампира по биографии валашского князя. Прямая связь надёжнее всего прослеживается в имени и в нескольких смутно переработанных исторических намёках внутри романа. Поэтому точнее сказать: Влад III дал литературному персонажу имя и историческую тень. Всё остальное — вампирская природа, замок, путешествие в Англию, охота Ван Хельсинга, история Люси и Мины —