Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

мы увидели бледную форму, бредущую сквозь рассол. Мальчик, поняла я. Не старше двенадцати, ему было. Промокшая матросская одежда висела на его теле — бриджи до колен и шейный платок элидэнской желтизны. Он раздулся от долгого пребывания в воде, двигаясь по отмели спотыкающейся поступью слишком долго мёртвого. Мы смотрели, как он опускается на колени, вцепляется в другого мёртвого матроса и вонзает зубы в разбухшую плоть. Но когда мы проплывали мимо, тот мёртвый мальчик оторвал рот от своей трапезы, и прогорклая кровь сочилась с игольчатых клыков, и он уставился на Диор.

Он поднял одну руку, будто тянулся к Граалю. Диор подняла в ответ свою раненую ладонь. Ту ладонь, что исцеляла больных. Спасала умирающих. Алую Длань Бога.

И там, в том стылом, кровавом рассвете, мёртвый мальчик закричал.

Боже Всемогущий, это был ужасный звук. Раздирающий уши. Разрывающий сердце. Его холод омыл палубы «Искательницы» и пропитал всякую душу насквозь. Будто этот мальчик как-то знал — той изъеденной гнилью, разбухшей частью своего мозга, что вообще ещё что-то знала, — что, сколько ран она ни исцелила, сколько жизней ни спасла, его она спасти не могла.

Не старше двенадцати, ему было.

Диор стиснула тогда челюсти. Сжав раненые пальцы в кулак.

— Плывём дальше, капитан.

И мы поплыли. Сквозь то забитое трупами устье, в воды Бени за ним. Не было теперь разговоров на «Искательнице»; каждого держала хваткой виденная только что картина, и каждый гадал, что ждёт выше по реке. Ветер был холоден, как смерть, и это поразило нас странным; ибо хоть в Элидэне ныне и правило мрачное лето, инеи вдоль берегов Бени не таяли, и мёртвые деревья были убраны люстрами льда. Тяжёлые удары звенели, покуда мы резали вверх по реке, — песнь льда, что бился теперь о наш корпус. Не было в воздухе запаха гнили. Ни вони выкопанных трупов, ни плесневелых грибных сплетений. Лишь слабая вонь серы, поднимавшаяся теперь с запахом…

— Дыма, — прорычала Феба.

Ветер стал чудовищем, воющим и диким, и Развязанные обращали растерянные глаза к небесам. Тогда повалил снег; снег, будто лето было лишь сном. Мы скользили мимо сторожевых башен и застав, выпотрошенных и павших. Мимо рыбацких городков, сравненных с землёй. Запустение, и ледяные поля всё толще, и снега всё гуще.

— Д-Диор…

Грааль обернулась, когда мы заговорили, поражённая болью в нашем голосе. Глаза её расширились, когда мы подняли одну дрожащую руку, и тонкие струйки дыма поднимались с нашей кожи.

— Дерьмо, — выдохнула она. — Вода?

Марин кивнула, глянув за планширь. — Она преснеет, святое дитя.

— Ступай. Мы пристанем к берегу, как только сможем.

Мы сделали, как она велела, спустившись на главную палубу, мимо широкоглазых Развязанных. Наши гробы подняли снизу, мраморный ангел Марин лёг рядом с тяжёлым сосновым ящиком, что я держала в трюме; мы не желали оказаться запертыми под палубами, если «Искательница» пойдёт ко дну. Боль нарастала — огонь в нашей коже и страх в наших костях, и такова была власть реки, что мы не могли даже оставить позади нашего мотылька, чтобы он смотрел вместо нас. Марин кивнула мне, забираясь в свой саркофаг, и, с кожей в волдырях, с кровоточащими глазами, я опустилась в наш. Дрожащими руками мы задвинули крышку, под нами холодная земля и грубое дерево со всех сторон, и мы шептали благодарность Богу, покуда боль начинала стихать.

Но страх остался.

Мы не были вовсе бесчувственны, всё ещё способные обонять, слышать; надвигающийся запах опалённого дерева и горящей плоти, слабую песнь стали, бури и криков. Густеющий лёд бился о корпус, и сквозь тот алый аромат мы шли вперёд, ветер выл яростью, и над тем бездушным воплем мы услышали крик с кормового замка.

— Августин! — взревел Хоакин. — Августин!

Клич радости раздался в ответ — после столь долгого пути по морю наконец достичь её. Но вскоре пришли крики смятения, шёпотом — проклятия и молитвы. Боевая песнь росла громче, смрад резни поднимался, и мы сжимали кулаки, беспомощные в нашем маленьком деревянном ящике, не имея понятия, к чему приближаемся или что приближается к нам.

Грянули пушки, брусья разлетелись, «Искательница» содрогнулась. Мы слышали, как ревёт Диор, крики боли, оклики «Паруса по правому борту!», вой пушек «Искательницы» и лай псов покрупнее в ответ. Брусья разбивались, такелаж рвался, люди кричали в агонии, и мы стонали вместе с ними. Всё, что я сделала, всё, что я отдала, — и вот я здесь, бесполезная и никчёмная. Те мгновения были, думаю, тяжелейшими за всю мою войну. Те немые минуты, что казались годами. Запертая в том ящике, как червь, слепая, бессильная, вновь напоминаемая о том, чем я была на деле.

Не благословлённой, но проклятой.

Грохот, крики, гимн поющей стали росли громче. И под всем этим мы могли учуять его; такой поток крови, что то, верно, была река. Выше, глубже, острее, но не менее необъятный, поднимался смрад бойни, вонь смерти столь густая и спелая, что, казалось, поглощала нас целиком. И я знала тогда, что́ это мы чуяли.

Порченые.

Порченые в таком числе, что могли превратить весь этот мир в могилу.

Пушка гавкнула снова, дерево раскололось, полотно порвалось. «Готовьсь отражать!» — раздался рёв, и я молила Бога дать сил пройти через это. Над гамом, шумом, буйством мы услышали крик Диор, и наша кожа закололась от этого звука.

— Мужайтесь же! Бог сто́ит с на…

И тогда раздался треск, громовой и резкий. Хруст сотни деревянных рёбер, гром ломающегося хребта. Что-то ударило в правый борт «Искательницы», и я почувствовала, как наш гроб рвануло вбок, вдруг невесомый. У меня хватило присутствия духа вонзить наши когти в крышку, чтобы её не сорвало, и тогда я сама полетела — я и мой маленький сосновый ящик, кувыркаясь в воздухе, точно детская игрушка. Мы закричали тогда, зная, куда летим, — в реку, о святый Боже, в РЕКУ, — беспомощные ныне, лишь молиться. И тогда мы ударились о воду, и мир перевернулся кувырком. Голоса внутри меня вскричали, все они в ужасе, Вулфрик громче всех; отдать столь много, зайти столь далеко — лишь чтобы пасть здесь, в самом конце.

Вода хлынула в наш гроб, стремительная и потрясающе холодная.

С нашим последним вздохом мы воззвали к Богу в вышних.

И вниз, вниз, во тьму, мы погружались.

XV

КРОВОТОЧИ ЗА МЕНЯ

—