Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Последняя Лиат глядела за реку, бледные губы изогнулись.

— Поэт вдобавок к летописцу. Вы создание многих талантов, маркиз.

— Поберегитесь, мадемуазель Кастия. — Вампир многозначительно глянул на своих рабов, что всё ещё стояли с факелами наготове. — Беседа наша покуда была довольно приятной, если учесть всё. Мне было бы жаль, окончись она слезами. Или криками.

Последняя Лиат улыбнулась.

— Я бы определённо предпочла одно другому.

— Как же вы уцелели? — потребовал летописец. — Погружение в пресную проточную воду сулит гибель любому из нашего рода, Железносерд он или нет.

— Мы всё ещё были внутри нашего гроба. — Селин пожала плечами, чёрные глаза устремлены на бегущие меж ними потоки. — Мы, кровная родня, можем в них пересекать реки. Похоже, в них же нас можно и потопить. Формальность, полагаю, но не та, на какую мы стали бы пенять. И всё же, когда те воды хлынули внутрь и тьма поглотила нас, мысль, что мы не уничтожены, принесла мало утешения. Мы могли быть в безопасности внутри нашего гроба, но покинуть его уж точно не могли. И когда он с глухим стуком улёгся на дно Бени, мы знали верно и истинно, что попались.

Этой мысли хватило бы, чтобы навести ужас, но хуже было знание, что битва всё ещё бушует над головой, а у нас нет способа помочь Диор. Я не имела понятия, как глубоко мы погрузились, но падали мы далеко. И хоть мы и слышали приглушённые пушки, крики, мы не имели понятия, что происходит, кроме того, что судьба мира и всякой души в нём висит на волоске.

И там мы лежали. Совершенно, полностью беспомощные.

«Глупица».

Голос его эхом отдался в моей голове; наставник, мастер, чудовище.

«Не сейчас, Вулфрик», — прошипела я.

«Если не сейчас, то когда?»

Требование прозвенело в моей тьме, в моём черепе. И хоть тело моё ещё было погружено в ту водяную гробницу, я ощутила, как стены вокруг меня пошли рябью.

Земля сдвинулась у меня под ногами.

Всё вокруг меня расплеталось…

Не могу сказать, Вулфрик ли творил свои дары. Порождение моего собственного страха? Бред, или морок, или нечто меж ними? Но я обнаружила, что стою в сердце огромной залы. Залы, выстроенной лишь моим разумом. Стены были круглыми, точно у некоего великого собора, сплошь из панелей сверкающего серебра — тысяча зеркал, тысяча отражений.

И с каждой яркой поверхности на меня смотрело его оскаленное лицо.

«Долго ль, покуда признаешь, что сие тебе не по силам?» — потребовал он.

«Никогда», — ответила я.

«Сколькими разными способами способна ты потерпеть крах?»

«Мера наша не в том, сколь часто мы спотыкаемся. Но сколь часто встаём».

«И как же ты восстанешь из этого?» — прошипел он, кипя за стеклом вокруг меня. «Станем ли мы ждать тут, внизу, покуда эти доски сгниют, а плоть смоет с наших костей?»

Он бил кулаками по тем зеркалам, и стекло шло рябью под его ударами. Но как ни была я напугана, как ни печалилась тому, чем мы стали, я стояла пред ним во весь рост.

«Мои кости. Моё тело. Я одолела тебя».

«Ты предала меня».

«Не более, чем ты — меня. И мне жаль об этом. Но мастер теперь я».

Вулфрик отступил, утонув обратно за теми посеребрёнными поверхностями. Но другой голос раздался тогда в том соборе моего разума, чёрный и кипящий ненавистью.

«Ты не мастер ничего».

Я вздохнула, обернувшись теперь к новоприбывшей, что вставала в зеркалах за моей спиной.

«Принц Алина. Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам».

Душегубица смотрела на меня из-за отражений — ещё одна душа в моём хоре. Глаза её были пустой вечностью, мысли холодны, как жизнь, прожитая без любви.

«Отец мой обратит в руины твои мечты, дитя. И когда взор его падёт на тебя, на щенка, что убил его дочь, грянет ад, за кото…»

«Молчи, шавка», — прошипел Вулфрик, костяшками колотя теперь по зеркалам напротив Алининых. «Не тебе здесь говорить. Ступай обратно во тьму, где твоё место».

«Звать меня шавкой?» — рассмеялась Алина. «Тебе, что бежал из павшего Шарбурга?»

«Шавка и более того. Холуй. Подлиза. Орудие Бездны».

«Ах, милый Вулфрик». — Душегубица склонила голову, улыбаясь остро и злобно. «Сколь немощен твой огонь. Сколь никчёмна твоя ярость. Ты и твои Отступники жаждали выпить весь мир досуха. Какова ирония — найти тебя выпитым здесь, внизу, подле меня».

«Тихо. Оба».

Тишина пала, когда я выплюнула приказ, но, увы, длилась она недолго. Ещё одно лицо задрожало, обретая чёткость средь тех зеркал, ещё один голос поднялся в этом соборе моей души — Дмитрий Дивок, угрюмый, тихий, ноющий, как всегда. «Так вот как всё кончается?»

«Боже на небесах, прекрати своё блеяние, а?» — выплюнул Вулфрик.

«…Или что?»

«Молчите, вы оба», — выплюнула Алина.

«Прошу прощения, мадам, к вам разве кто-то обращался?»

«Не смей говорить со мной таким тоном, щенок. Я твоя старшая и твоя…»

Ещё лица колыхнулись в чёткость на серебре тогда, ещё голоса поднялись в тиши; смятение вздувалось в той огромной зале, в той чёрной гробнице под водой, колотя по серебру и грозя захлестнуть всё, чем я была.

«Не может же всё так кончиться, верно? Боже, неужто после всего, что мы свершили?»

«Я не уйду тихо в ту долгую тьму, клянусь в том».

«Худородное, козье отродье шлюхино. Будь мы во плоти, я содрала бы…»

«Что ж, мы не во плоти, так ведь? Так что не соизволите ли вы все заткнуть свои окаянные…»

«МОЛЧАТЬ!»

Мой рёв прозвенел во тьме, и зеркала задрожали. И хоть много душ было в том жутком хоре, собор, в коем они пели, был мною. Гомон затих, зеркала опустели от обвиняющих лиц, тишина воцарилась в моём черепе. И в той тиши, на тех серебряных панелях, единственное лицо проступило в бытие, обрамлённое золотистыми локонами.

«Мы умрём?» — прошептала Викторина.

«Вероятно».

«…Мы попадём в ад?»

Я вздохнула тогда. Не осталось во мне довольно, чтобы лгать.

«Определённо».

Гроб качнулся, удар сотряс остов вокруг нас. Ужас наполнил нас тогда — мысль, что ящик может сломаться, и не останется ничего меж нами и рекой. Но раздался ещё удар, сильнее, а за ним — приглушённый водой голос, и мы почувствовали, как нас поднимают, вверх, вверх, из той адской тьмы. Голоса внутри меня вдруг вновь стали смятением; облегчение,