1958 - Нематрос

***

Маврин сидел за столом президиума на сцене, проникнувшись торжественной атмосферой мероприятия, но отчего-то дурные предчувствия не покидали его. В горле пересохло. Ленин и Сталин вглядывались в станичников с портретов, и Маврин подумал, умышленно ли они смотрят в разные стороны, словно рассорившиеся муж и… другой муж? Нужно будет перевесить, пусть смотрят друг на друга. Встретился взглядом с Полянским, который как раз тоже смотрел на портреты. «Почему не Никита Сергеевич?» - одними губами спросил он у Маврина. Вообще, причина была прозаической – никакого сопротивления развенчанию культа личности в станице не оказывали, а Сталин висел на стене только потому, что как все алкоголики, Кузьмич был всё-таки талантлив, хоть и очень в глубине души, поэтому Сталина перерисовал с плаката самостоятельно, в период завязки, а Хрущёва попросту не успел, потому что все последние годы регулярно пил, а дрожащей рукой художник не творит, увы, чтоб не расплескать на мольберт. Маврин укорил себя за недальновидность и сделал запись в ежедневнике. Затем второй уже раз налил полстакана воды из графина и осушил его. Не помогло.

Только что закончил говорить Полянский. С жаром, как прирождённый оратор, он рассказал, что почти две недели ездил по городам и станицам края с продолжительным визитом, и как глубоко проникся настроениями колхозников, жгучим желанием дать стране хлеба (и не только), чувством ответственности за результат, невероятной сплочённостью в действиях всех работников сельского хозяйства. Какая там Америка, да ну, что вы?!

Затем скромно сообщил, что будет ходатайствовать перед генсеком о том, чтобы присвоить Орден Ленина всему Краснодарскому краю, ибо то, что он успел увидеть за эти дни на полях и фермах, твёрдо убедило его в этом – достойны!

Зал взорвался аплодисментами, которые долго не утихали, и уже Маврин был вынужден призывать к спокойствию, но мягко, чтоб не ощущалось наперекор линии партии.

Следующим слово предоставили Байбакову, и он аккуратно сложил бумаги в папку, вышел к трибуне и начал речь. На контрасте с Полянским он был «про разум, а не про чувства», но притом не меньшей величины личность. Говорил спокойно, но очень убедительно и проникновенно. О том, что будущее не за горами, не когда-то потом наступит само, просто по праву движения времени. Будущее – это то, что мы делаем сегодня, своими руками, ну и головой тоже. Сахарный и консервный завод, мясоперерабатывающий комбинат, глобальная механизация всех сельхоз отраслей. Куда ещё, если не на Кубань, смотреть остальному Союзу в плане передовых методов ведения хозяйства?

Зал притих, никто не мог предложить внятных альтернатив.

Маврин заметил вдруг, как сидящий с краю Колобков дёрнулся, услышав что-то, метнул взгляд на дверь, превратившись в само внимание. Потом аккуратно встал, и стараясь не привлекать внимания, буквально выскользнул из зала.

***

Ивану давно не было настолько плохо. Рука болела так, как ничто и никогда прежде, даже злосчастное колено. Тогда на палубе он просто потерял сознание, сейчас, увы, не мог себе этого позволить. Хотелось взвыть, расчесать, выскоблить, да хоть отпилить её к чертям собачьим. Голова перестала быть мозговым центром и ощущалась просто тяжёлым шаром на плечах. Левая рука, перетянутая ремнём, была в брезентовой краге. В правой он держал топор. Редкие прохожие шарахались в стороны, кто-то наверняка прямо сейчас звонит в милицию. Ивану было всё равно, он просто должен успеть.

Остановился, зажал топор между ног, и непослушными пальцами попытался раздвинуть веки, чтоб видеть хоть что-то. Наверное, в таких случаях врачи могут делать какие-то разрезы, чтоб уменьшить опухоль, но ему приходилось надеяться только на себя. Кроваво красная пелена перед глазами – единственный доступный фильтр для коммуникаций с внешним миром. Вытер рукавом лицо и ухватил топор обратно. Он уже на площади перед дворцом, осталось совсем чуть-чуть, и он сможет отдохнуть.

Всё лечится. Ногу ему собирали из весьма печального «стартового набора». Но, кажется, в этот раз особый случай. Нужно просто шагать вперёд. Ивана повело, и он чуть не упал. Нельзя – потом просто не поднимется, это ясно, как день. Случившееся в последние несколько суток вывернуло его наизнанку, растрепало, как тополиный пух на ветру, так что собраться в прежнюю личность уже вряд ли когда-то удастся. Случившееся в последний час сделало его другим физически, и это тоже необратимо.

Он не человек, он инструмент, а инструмент не должен чувствовать боль, угрызения совести, терзания. Он должен быть эффективным. Там, где устаёт металл, несгибаемый человеческий дух преодолевает всё.

Мотоцикл бросил ещё на прилегающей улице. То, как он вообще смог им управлять, было отдельным подвигом в череде прочих. Больше, наверное, никогда не сможет. С противоположной стороны из-за угла ДК вышел Генка, озираясь по сторонам, как озираются маргиналы, задумавшие противоправное. Его друг из прошлой жизни, с которым они всегда были по одну сторону любой драки. Друг, с которым вряд ли когда-нибудь пожмут друг другу руки. Теперь это просто человек, которого нужно остановить. Не было злости или ярости, не было желания отомстить, хотя именно Генка сделал с ним всё это, крепкий, здоровый чёрт.

Тот напоследок ещё раз оглядел окрестности и скрылся внутри дворца культуры. Что ж, иного выбора, кроме как идти следом, у него нет. Сапоги, что весили в тонну каждый, куртка, которая вместе со штанами давно уже стала его второй, дублёной, кожей, краги и топор. Вот и все его союзники.

«Кто не валяется в грязи, тот не свинья в поисках желудей», вспомнил он придуманную отцом восточную мудрость, и пошёл ко входу. Генка в её власти. Отличный парень, примерный коммунист, образцовый шофёр, которому просто не повезло.

Иван крепче сжал топорище и захромал через площадь к парадному крыльцу.

***

Витяй решительно двигался за белым силуэтом, преодолев уже два поля и лесополосу между ними. Движение – жизнь,