1958 - Нематрос

Андрюша успел побывать в каменоломнях и угольных шахтах, в сталелитейных цехах и на палубе настоящего линкора, но никогда ещё не доводилось ему присутствовать в горящих актовых залах станичных дворцов культуры.

Он стоял чуть поодаль от сцены, настолько, чтоб тарахтением Конваса не смущать выступающих, и не заглушать пламенных речей. Периодически прерывался, перезаправить плёнку или просто беря паузу в целях экономии, с учётом положения выступающих в иерархии партии и государства.

Но Панаса Дмитриевича Котёночкина он записывал целиком. Этот человек – какой надо человек! Однако, к концу речи председателя Андрюша стал недоумевать наравне с остальным залом, даже несмотря на то, что и так слышал далеко не каждое слово.

А теперь Панас Дмитрич и вовсе начал творить странное. Закончив, он быстро шагнул куда-то вглубь сцены, пропав из поля зрения, и тут же вспыхнула левая портьера, пламя быстро побежало снизу вверх. Тень председателя, на удивление проворная, метнулась к правой портьере, и та тоже взялась ярким факелом.

Кто-то закричал, люди ахнули в едином порыве, зал, как бродящая силосная масса, зашевелился, загудел. Андрюша, словно загипнотизированный, продолжал снимать. Вот второй председатель Маврин первым вышел из оцепенения и вскочил из-за стола президиума, вот московские и краснодарские шишки тоже заскрипели стульями по деревянной сцене. Вот совершенно ошарашенный Горбуша начал вертеть головой, соображая, это санкционированный поджог и всё идёт по плану торжественного собрания или уже нет?

Котёночкин вновь появился на сцене с большой канистрой, он спешил к гипсовому бюсту Ленина и даже успел брызнуть на вождя, как его перехватил Маврин.

- Ты чего творишь, Панас? – прохрипел он, но Андрюша этого, разумеется, не услышал.

Котёночкин был щуплым на первый взгляд, но жилистым и крепким, поэтому он не поддался, и Маврину пришлось сбить его с ног. Они покатились по сцене. Бесхозная канистра глухо шлепнулась на сцену, и секретарь отпихнул её ногой.

- Пожар! – басовито, но сохраняя спокойствие, выкрикнул Байбаков. – Где огнетушители?

Где огнетушители, Андрюша понятия не имел, но видел, что многие начали вскакивать со своих мест. Людей ещё не охватила паника, но было близко к этому. Мимо оператора, толкнув его плечом, рванул к сцене Подкова. На помощь Котёночкину или Маврину, Андрюша мог только гадать.

Люди с крайних рядов уже толпились возле дверей, но те оказались заперты. Главный инженер Шмуглый оказался довольно проворным, настолько, что первым ткнулся в двери, за что сейчас вынужден был расплачиваться. Задние напирали на передних, образовалась давка, в которой самым шустрым оказалось хуже всего. Портьера горела едко и дымно, запах гари начал заполнять помещение. Андрюша обернулся, увидев, как с противоположной стороны люди рванули к запасному выходу, но лишь затем, чтоб точно так же упереться в закрытую дверь. Какая-то женщина истошно закричала. К запасному выходу уверенно пробирался кузнец Панасюк.

Заискрил электрощиток, сцену озарил сноп искр, и свет погас. Правда, огня от портьер было достаточно, чтобы Андрюша со всей ясностью созерцал настоящий ужас в лицах паникующих погорельцев. Жуткое представление кошмарного театра теней началось. От дверей ещё кто-то закричал, теперь уже от боли – толпа наседала. Воцарился хаос.

***

Колобков услышал странный шум из зала, затем послышались крики, и далеко не восторженные. Следом, совсем близко, из коридора, откуда он только что вышел, раздался громкий хлопок, как будто на пол упал тяжеленный шкаф. Он бросился через холл обратно в коридор, лихорадочно соображая на ходу. В ушах гулко шумело, такое с ним случалось в моменты высшего напряжения. Он не улыбался, впервые за долгое время.

Входная дверь была забаррикадирована – кто-то завалил пианино. Колобков обматерил себя – не подвело чутьё, не там оно стояло. Очевидно, этот мутный долговязый тип постарался. Где он, кстати? Испарился, сволочь, сбежал. Но сейчас нужно было действовать быстро, и следак бросился к инструменту. С той стороны дверей раздались глухие, сильные удары, но массивное дубовое полотно не поддавалось. Колобков заметил швабры и кочергу, просунутые меж дверных ручек, однако их просто не вынуть, не сдвинув пианино. Он попробовал ухватить за край пальцами – нет, одному не оттащить! Тогда почти лёг, чтоб навалиться на инструмент плечом. В зале уже истошно орали. Он почувствовал запах гари. Пожар! Неужели спланировано? Неужели террор?

Подошвы скользили по полу. И без того круглое и широкое лицо Колобкова надулось и покраснело от натуги ещё сильнее, жилы на шее вздулись. Он кряхтел и пыхтел, рычал и готов был взвыть. Там, внутри, были люди, и их нужно было спасти.

Затылок вспыхнул огнем, и следак обмяк.

Не потеряй он сознание, видел бы, как над ним с окровавленным огнетушителем в руках – такая вот ирония и жизненный парадокс – возвышалась фигура Генки.

***

Иван Никаноров, мокрый до нитки, больной и побитый, поднимался по ступеням парадного входа дворца культуры. Он был ужасен, вращал глазами, крепко сжимал большой топор с широким лезвием на длинном топорище. Вся боль этого мира, скопившаяся в нём, стала неважой. Здесь могла быть Лида, с этой твари сталось бы заманить её сюда.

Она посеяла между ними ненависть и вражду, она забрала всех, кого он любил, но пришёл час платить по счетам. Он всё исправит. Это единственный путь.

Но ему было очень плохо. Настолько, что лечь прямо здесь, на ступенях, свернуться калачиком и уснуть, забыться, провалиться в темноту под бесконечными холодными струями, казалось вполне разумным и даже желанным. Однако неведомая сила гнала его вперёд, заставляя механически переставлять ноги.

Преодолев восемь ступеней крыльца, он справился с правой створкой входных дверей и оказался в холле, между гардеробом и буфетом. Это было грандиозно, вычурно, монументально и завораживающе тревожно. Интерьер попробовал давить на него, напоминая, что он неподобающе одет, очевидно неряшлив и совершенно неподходяще себя чувствует, как челябинский прозаик на вечере кубанских поэтов.

Гардеробщица Евдокия Алексевна гоняла чаи со специально выписанной из соседней станицы Новотитаровской буфетчицей, имени которой Иван не знал. Увидев его, обе замерли. Тщедушная гардеробщица