1958 - Нематрос

Однако что-то подсказывало, что кричать не стоит, ибо ОНА может отнять и это.

- Э-э-эй! – Марьяна не узнала свой голос. Ощущение, будто слушаешь его на некачественной аудиозаписи. Голос был на удивление крепким и властным. – Гена!

Она звякнула цепями, экономно, не расходуя силы, но достаточно громко.

Несколько минут ничего не происходило, но Марьяна была уверена – он слышал. Дверь протяжно скрипнула, где-то в далёком далеке, в параллельной жизни. На пороге показался её мучитель, сейчас он выглядел совсем разбитым древним стариком, таким, которому осталось считанное количество вдохов на этой земле. Но посмотрев на неё, он сразу заметил перемены, распрямился, подбоченился, что выглядело жалким и карикатурным, и шагнул к ней. Чуть не задохнувшись от своих чувств, он смотрел в её лицо, и единственным желанием Марьяны было харкнуть в это морщинистое нечто, по случайному стечению обстоятельств называемое человеком. Но харкать было нечем.

- Это ты, - блаженно произнёс старик. – Ты пришла. Ты сдержала слово…

ОНА смотрела на него глазами Марьяны, хотя той очень хотелось зажмуриться. Тёплым, властным взглядом.

- Ты тоже сдержал слово. Сделал всё, как я просила. И тогда, и сейчас. Я знала, что на тебя можно положиться.

- Можно, - растроганно произнёс старик. Он стоял перед ней, и был сейчас ничтожен, как облезлая дворняга, и будь у него хвост, завилял бы им. Но если жалость к дворняге была умилительной, то жалость к этому созданию была отвратительно-брезгливой. Марьяна бы пнула его, если б могла. – Можно. Я всё для тебя сделаю.

И как повизгивающий от счастья щенок, старик обмочился. Его холщовые штаны потемнели в паху, вызывая у Марьяны приступ тошноты. Она не понимала, как теперь делить чувства с НЕЙ, что из всего этого ещё принадлежит ей, а что утеряно навсегда.

Старик долго возился с оковами и цепью, наконец снял их и бережно помог Марьяне подняться. Мозг отказывался принимать эту реальность, в которой она, как космонавт в скафандре, оказалась в обычных земных условиях, неуклюжая, неповоротливая, только в её случае скафандр управлял ей, а не наоборот.

ОНА подняла руку и нежно провела по морщинистой щеке. Старик не шелохнулся. Из его глаз потекли слёзы. Это был момент наивысшего блаженства, за которым Марьяна вынужденно наблюдала. Не хватало, чтоб этот урод ещё и обосрался здесь.

И когда казалось, что хуже быть уже не может, ОНА поцеловала эту жёлтую восковую маску. Её, Марьяны, губами.

Глава 8

Панас Дмитрич Котёночкин предпочитал поступать по велению сердца. Почти всегда это веление совпадало с курсом партии, но иногда ради благой цели требовались гибкость с примесью здравого смысла. Всю ночь он готовился к торжественному собранию сам и готовил актовый зал, пока Кузьмич блаженно дрых в коморке, обогащая и без того спёртый воздух перегаром. Всё должно случиться наверняка, для этого нужно было всё предусмотреть. Нужен безотказный план. Спустя тридцать с небольшим лет схожим образом будет готовиться к визиту грабителей малыш Кевин МакАлистер.

Будучи ответственным даже в мелочах, Котёночкин тщательно разместил трофейные немецкие боеприпасы в гипсовом бюсте с хитрым отеческим прищуром. В голову самого Ильича влезло мало, но вот в пьедестале прекрасно разместилось всё остальное. Затем были канистры с соляркой, которые председатель, собаку съевший в системах орошения и полива, приладил к трубкам, которые в свою очередь примостил поверх массивного карниза. Так что при открытии занавеса, он сразу начинал обильно вымачиваться в солярке.

И теперь Панасу Дмитричу оставалось просто произнести пламенную речь. Подойти, так сказать, с огоньком. Зажечь в сердцах станичников социалистический огонь.

Полянский без видимой брезгливости, хоть и с плохо скрываемым недоумением, пожал его грязную руку, приобнял и осторожно похлопал по плечу. Котёночкин машинально делал, что должно, принял награду, посмотрел в зал, где несколько сот внимательных лиц ждали от него слов. Одними словами тут не обойдётся, но с чего-то нужно было начать.

- Товарищи! – бодро начал Панас Дмитрич и тут же поправился, - друзья! Мы с вами не так давно трудимся вместе, но то дело, которое нам поручено партией, которое доверила Родина, мы не можем делать плохо. Как истинный музыкант не сможет сфальшивить, так и колхозник никогда не позволит себе работать спустя рукава. Каждый из вас, сидящих в этом зале достоин награды не меньше, а скорее даже больше, чем я. Каждая доярка, пропадающая на ферме с темна и до темна, каждый механизатор, который с закрытыми глазами переберёт двигатель любого комбайна. Все мы за это время стали семьёй.

Панас Дмитрич запнулся. Он много и часто выступал, перед большими залами и совсем маленькими собраниями. Не любил этого дела, он вообще был достаточно застенчивым человеком, но понимал всю важность, и потому никогда не манкировал этой обязанностью. Он умел вести людей за собой прежде всего делом, собственным подходом и примером, но сила голоса у него тоже имелась. И сейчас он явно осознал, что это самая трудная речь в его жизни. Семья…

- Да. Семьёй. – повторил он. – Каждый из вас мне дорог. На любого члена нашей сельскохозяйственной артели я могу положиться, и полагаюсь, как и вы полагаетесь на меня. За всё, что я успел сделать, будучи председателем, мне не стыдно. Я горжусь. И каждый из вас может гордиться свершённым, и потому эта почётная награда есть заслуга каждого. Но иногда так происходит, что родные уходят, и увы, навсегда. Это больно и тяжело – расставаться. Пустоту в душе очень тяжело заполнить, и даже время не лечит.

Станичники непонимающе переглядывались, не совсем смекая, куда клонит председатель. Горбуша за столом президиума неуклюже кашлянул, почти крякнул, случайно выплюнув мокроту на папку с бумагами. Выступать он не должен был, да и не готовился, но привычка иметь папку была в нём столь крепка, что отказать себе в этом маленьком удовольствии он не мог. Папка была, разумеется, пустой. Всё это не укрылось от периферийного взгляда Панаса Дмитрича, но ощущалось неважным и пустым.

- Поэтому, очень надеюсь, вы меня поймёте, - закончил он, и все окончательно перестали его понимать.

***