Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

«Вулфрик».

Вулфрик.

Молю Бога, чтобы он мне приснился.

АУРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН, UN JOURNAL INTIME

I

ВЫЦВЕТШИЕ ЧЕРНИЛА

Мы шли. Через виноградники, голые и чёрные. По пашням, обращённым в руины. Сквозь деревни, заброшенные, и городки, покинутые всеми, кроме грибка и крыс. Меня завербовали в Ordo Argent48 в пятнадцать лет, вампир. Я отдал свою кровь, свой пот, свою юность Серебряному Ордену. Годами я сражался. Был свидетелем тому, как десятки братьев легли в землю прежде срока, и жестокости, что и поныне порой будила меня глухой ночью. Но даже после того, как меня отлучили, после того, как я отвернулся от войны, часть меня всё ещё знала, что моя жертва была не напрасна. Что я оставил вместо себя добрых людей. Людей, что верили, что отдадут, как отдал я, — свою кровь, свой пот, свою юность — идеалу, на котором все мы были взращены.

Что этому миру нужны храбрецы, дабы держать чудовищ за порогом.

Но, пока лето истекало в осень и мы шли через Нордлунд, я видел, что от моей возлюбленной родины не осталось ничего. Лишь пир для червей. Пиршество для воронья. И, глядя на моих братьев, людей, что отдали столько же, сколько я…

Последний Угодник-среброносец испустил вздох.

— Я гадал, на кой хрен всё это было.

Я не делился своими тёмными мыслями ни с кем. Хлопот у нас на той дороге и без того хватало, пока мы шли на восток мрачной, тяжёлой поступью, навстречу нашей битве с Вечным Королём. Армия в двадцать тысяч солдат числом куда больше двадцати тысяч, холоднокровка. Оружейники и стрельники, повара и подмастерья, квартирмейстеры и прислуга — все шли с нами. Вдобавок к женщинам в лагере, малый отряд монахинь тоже взял на себя путь из Леона; сёстры Ордена Сан-Максимилля. Они пели гимны на ходу, колёса на шеях, с намерением принести свет Божий на поле боя. Зная, к чему мы идём, я был благодарен за их общество. Даже если пения было многовато.

Двинуть силу такого размера было бы достаточно трудно и в годы изобилия, и в погожую погоду. Но теперь? Переправляться через реки. Огибать топи. Добывать пищу. Кров. Управляться с грязнокровками. Хворь. Стирку. Я не стану обременять тебя всей этой херовиной, летописец, ибо ты ни разу в жизни не бился в битве. Но прими от того, кто это прожил. Тот марш в Элидэн был волоком через ад.

План у нас был простой — молить какого ни есть Бога, что ещё слушал, чтобы Фабьен не сумел взять Августин во время своего зимнего натиска, и ударить по нему до следующих морозов, пока реки ещё текут и он не сможет маневрировать. Мы понятия не имели, где он мог укрываться, но мы знали, что он по меньшей мере добрался до реки Рейнджер. И потому к Элидэну мы направили свою поступь, бредя на восток сквозь медленно подсыхавшую топь Нордлунда.

Мы были месяц в пути, делая приличный ход, если учесть всё. Я улёгся после тяжкого дня, проведённого за рубкой леса для моста, чтобы перейти Селест. Я был бы доволен и спальным мешком да парусиной, чтобы укрыться от дождя, но Шарлотта откопала старый походный шатёр моего деда с его кампаний с Императором Александром и настояла, чтобы я его взял. Она командовала войсками Леона, верно, но в их глазах я всё ещё был капитаном, и хоть мне и претило выделяться, уединение было благословением на той дороге.

Жаровня горела в одном углу, держа на расстоянии растущий холод. У меня были толстые меха вместо ковра, добрая походная койка, даже хорошая медная лохань, чтобы каждую ночь смывать дорогу. Маленький письменный стол стоял в одном углу, и при свете единственной оплывающей свечи я полез в плащ и открыл том.

В кожаном переплёте. В пятнах крови. С тиснёнными инициалами «А.Л.». Странно было глядеть на те истёртые временем страницы. Восемнадцать лет, как её не стало, но я всё ещё узнавал почерк моей матери. Мама научила меня читать — я помнил, как сидел на кухне нашего домика, она подле меня, тёплая и терпеливая. Тогда я понятия не имел, отчего человек, которого я считал отцом, обращался со мной так жестоко, но если и была одна скала, к которой я прислонялся спиною мальчишкой, то это была любовь моей мамы. Кольцо, что она мне подарила, всё ещё украшало мой палец — тот серебряный перстень-печатка со львом и скрещёнными мечами ma famille. И, читая её дневник теперь, навещая девочку, какой она была до дамы, до львицы, какой она стала, я вновь ощущал её подле себя.

Кровь моего деда пропитала дневник, когда его убили, и понадобились время и каменное терпение, чтобы разгадать большую часть слов. Я приготовил раствор фитильной соли и мела — уроки химии старого серафима Талона всё ещё пригождались после всех этих лет. Кропотливо, страница за страницей, я смачивал пятна крови и вытягивал их из пергамента, не губя чернил. Я, честно говоря, понятия не имел, что ищу. Но иначе пришлось бы сидеть в темноте, слушая, как то чудовище рыщет за решёткой в голове. Жажда была теперь сильнее. Свирепее. Скалилась капающими клыками всякий раз, как я бросал взгляд в его сторону, и вспомненный вкус железа, мёда и блаженства затоплял язык слюной.

Всё, что я видел, всё, что я сделал в Леоне, всё ещё преследовало меня в снах. Но за памятью о длинных чёрных локонах, пропитанных алым, о вздохах Одетты, тёплых на коже, я вспоминал видение, что подарила мне кровь Диор. Волки на юге. Во́роны на востоке. Та горящая звезда над заливом Антуан, и та рука — та чёрная, горящая рука, — что тянулась когтями вверх из гор Замеск, над руинами старого Шарбурга, и срывала солнце с неба.

Но что всё это значило?

Не имел ни малейшего, мать его, понятия.

Нынче ночью я встретила мужчину.

Сердце моё забилось чаще, когда я прочёл те слова. Они были размыты, чёрные чернила расплылись в лиловое на страницах, всё ещё румяных от крови. Но с пересохшим ртом я разгадал остаток записи, датированной тридцатью пятью годами назад, зная наконец, что́ я