Мизгирь - Елена Ликина

Неприятное липкое ощущение снова возникло на коже, и Дуня пощипала себя за щёки, чтобы его согнать.

Прочь! Прочь! Не смей меня касаться! Убирайся! Забудь обо мне!

Первые три бочки оказались пустыми и без дна. Последняя — с плотно подогнанным сверху деревянным кругом. На боках темнели влажные дорожки, внутри в мутно-коричневой жиже плавали ошметки травы. Браженица вполне оправдывала свое название и распространяла вокруг одуряющую вонь. Засомневавшись, что старуха сможет это проглотить, Дуня все же набрала немного в ковшик и поспешила вернуть круг на место.

Уже наверху, поболтав деревянной ложкой в чугунке, причерпнула настойки и осторожно, не торопясь сцедила в браженицу ровно три капли.

— Пить… — старуха выпростала из-под одеяла трясущиеся руки. — Пииить…

— Осторожнее. По глоточку, — Дуня придержала ковшик, пока старуха глотала взявшуюся пеной бурду.

— Благодарствую… — голос зелейки сделался громче и тверже. Покряхтывая, она уселась на лежаке и слабо улыбнулась Дуне. — Я думала, что Апрашка вернулась. А это ведема из дальних краев. Апрашка бы настойку не заговорила, и до браженицы ее лучше не допускать. Моя браженица особенная. На высевках настоенная, через овечью шерсть просеянная…

— Через овечью шерсть?

— На сито ее клала, а потом настой лила. С медом мешала. Терна добавляла. На проросшей пшенице бродить оставляла. С молоком смешивала — и в бочку. Почитай с самого хмурня выстаивается.

— Интересный рецепт, — Дуня невольно потерла нос.

Хмурень — это, кажется, сентябрь? А сейчас вроде апрель? Теперь понято, почему браженица такая вонючая.

— Воды мне только и подавала. Апрашка. Да огонь в печке поддерживала. А как ушла — печь и затухла. — зелейка принялась заплетать тонкие редкие волосы в косу. В движениях появилась уверенность и живость, кожа на щеках порозовела.

— Почему ее нельзя до браженицы допускать? — поинтересовалась Дуня, про себя удивляясь мгновенным переменам в состоянии старухи.

— Потому как бесовского роду. Напьется и пойдет чудова́ть. Эх, Апрашка, Апрашка! — запавшие глаза старухи затуманились. — Не вернулась ты ко мне. Забрал тебя лес.

— Давно она ушла?

— Давно. Я дни не считаю. А ночей не чувствую. Мизгиревы чары крепки. Всех в деревне изжил. Только я да Евдокиины служки осталися. Да только не свидится нам. Они к ночи оживают. А я днем скриплю. Но с каждым разом все хуже́е и хуже́е. Вот и услала Апрашку на мельницу. А дорога то через лес… — зелейка помолчала, восстанавливая дыхание и, вцепившись Дуне в руку, подтянула ее поближе, зашептала, косясь на дверь. — Мизгирь тебя узнал! Почуял! На мельницу тебе надо! У мельника схорониться!

— Знаю, что почуял, — Дуня осторожно высвободилась и потерла запястье. Хватка у старухи оказалась железная. — Я рада, что вам помогла настойка.

— До ночи продержусь, после ночи — не поднимусь. — усмехнулась зелейка. — Не бойся, с вечера новую настойку запарю, браженицу возле кровати поставлю. Справлюсь теперь сама. Это я без воды так ослабела. Подать-то некому было. Теперь получше, поскриплю ишшо.

— А Липовна и Паисий? Они к ночи ожить должны?

— Ночами хозяйствуют. Не помнят, что днем с ними было.

— Почему? Вы же помните!

— Я — иное дело. Умения помогают. Уж столько лет травками занимаюсь. Кое чему обучена.

— А противостоять мизгирю не смогли.

— Никто не сможет. Черное у него колдовство. Злые чары. Разят стрелами. Не убежать от него, ведемушка. Зря ты к нам пришла. Ох, зря…

— Мне нужно было. Я за стеклами пришла. Для парных зеркал. Разбила случайно. Ну и… — Дуня не стала упоминать о Миньке.

— А пришла как?

— Через другое зеркало.

— Притянуло, значит. — зелейка перекинула на спину косицу и тяжело поднялась. Жестом остановила Дуню. — Не нужно помогать. Я сама! А ты лучше на мельницу отправляйся. Туда мизгирь не сунется. Там тебя не достанет.

— На мельнице стекол нет. Липовна сказала, что они в одной из сгинувших деревень спрятаны. Не подскажете, как туда добраться?

— Пойдешь все-таки? Ну, дело твоё. Не пожалей после. — вздохнула старуха. — Провожатая из меня никудышняя. Дам я тебе в помощь жабцю.

Она порылась под одеялом и вытащила смятое полотенце. По краю красным вилась стертая вышивка из узоров и линий.

— Матушка моя еще вышивала, словами нити закрепляла. Тут обережные знаки Положи-ка сюда руку. — зелейка ткнула пальцем в один из повторяющихся узоров. — Позови её. Жабцю.

— Как позвать?

— Как умеешь.

Дуня послушалась, накрыла ладонью рисунок, но позвать жабцю не успела — едва только представила, что под рукой копошится маленький симпатичный лягушонок, как там и правда заворочалось влажное и прохладное. Жабця оказалась довольно крупноватой, с красными глазами и красными же, торчащими из глянцевой шкурки нитями вышивки. Сама шкурка была розоватой, в цвет начинающегося рассвета. Плюхнувшись с лежака на пол, жабця в перевалку зашлепала к двери, и там замерла неподвижно, ожидая, когда Дуня пойдет следом.

— Погоди, — зелейка показала на сундук. — Там подходящая одёжа. Достань. Примерь.

— Не нужно. Обойдусь. — Дуне не хотелось рыться в чужом тряпье.

— Хоть душегрею возьми. Не лето ведь ишшо.

Старуха была права. И Дуня со вздохом повиновалась.

Крышка сундука поддалась легко, внутри стопками лежали вещи — простые, некрашеного холста платья-рубахи, пара сарафанов, украшенных аккуратно исполненной вышивкой, несколько платков, и поверх этого — что-то вроде короткой распашонки со складками, отделанной по краям рукавов и по вороту узкой золотистой тесьмой.

— Чего смотришь? Примерь!

— Я лучше так… — снова завела Дуня, и старуха сердито цыкнула.

— У нас девки в штанах не шастают! Там снизу понева лежит. На штаны наденешь, а поверх душегрею набросишь. Срамоту басурманскую прикрыть.

Дуня осторожно поворошила бельё. Панева обнаружилась на самом дне сундука и оказалась широкой одноцветной юбкой, собранной из трех полотнищ. На ощупь материал напоминал шерсть.

— Я в ней как баба на чайнике буду!

— А ты и есть баба. Чай не мужик. — усмехнулась зелейка. — Давай подмогну.

Она несколько раз обернула вокруг Дуни полотнище, посетовав на ее худобу, и подвязала узким крепким шнуром.

— Гашник крепко держать будет, не потеряешь. Коротка тебе немного, но уж как есть. Теперь прими душегрею. — старуха подала Дуне топорщащуюся складками распашонку. — Волосы под плат уберем. Неча ими трясти.

— Не надо!

—